Я открыла глаза и увидела солнечный луч на потолке. Он падал сквозь щель в шторах, и в нём танцевали пылинки — те самые, на которые бабушка постоянно ругалась и пыталась вытрясти из ковров. Где-то внизу лязгнула кастрюля. — Рен! — раздался голос. — Опять опоздаешь! Вставай ты уже! Я не пошевелилась, просто лежала, смотря в потолок. По комнате разносился аромат кофе, который бабушка варила нам с ней каждое утро. Такой же запах был у того кофе, который всегда варила мама в моём детстве. Теперь мне ясно, что она делала это, потому что её научила бабушка. Иногда я ловлю себя на мысли, как невыносимо скучаю по ней, но перебрать вещи в её комнате, а тем более что-то выбросить — не поднимается рука ни у меня, ни у бабушки. Мы просто закрыли ту дверь и сделали вид, что её никогда не было. Бабушка давно не говорит о ней, а я и не спрашиваю. Это наше молчаливое соглашение: мы обе знаем, что она ушла, но каждая запомнила её по-своему. Я переворачиваюсь на бок и смотрю на стену напротив. Туда, где висит старая фотография: мы с папой на рыбалке. Мне тогда было, наверное, десять, он держит меня на руках, и я смеюсь, а он смотрит в камеру и улыбается. Тогда он ещё не пил. Тогда он ещё помнил, как меня зовут. Папа был военным. Я не знаю, что с ним случилось там, на службе, — он никогда не рассказывал, но вернулся он другим. Не сразу, а постепенно: сначала перестал смеяться, потом начал срываться на маму, потом начал пить. Когда мама ушла, он сломался окончательно. Не могу сказать, что не винила его. Наверное, винила их обоих в равной степени, но старалась быть рядом, чтобы он не оставался совсем один. Но в конце он уже не узнавал меня, смотрел и называл её именем. Я не хожу на его могилу. Наверное, это жестоко, но я помню его живым — тем, кто учил меня водить машину, кто ставил мои руки на руль и говорил: «Держи прямо, Рен. Глаза вперёд». И я держу руль, папа. Даже когда мне очень трудно, я его не отпускаю. Из кухни доносится звон посуды — бабушка ставит чашки. Я слышу, как она напевает что-то себе под нос. Обычно она делает это, когда чувствует себя спокойно. Это единственный звук, который я боюсь потерять. Прислушиваюсь к тому, как она ступает. В последние месяцы шаги стали тяжелее — она будто перетаскивает ноги, хотя и не жалуется. Я слышу, как она останавливается у перил, переводит дыхание, а потом продолжает, будто ничего не случилось. Она думает, я не замечаю. Просто молчу, потому что она не хочет, чтобы я волновалась. Встаю с кровати и подхожу к большому настенному зеркалу, завязываю светлые волосы в хвост, чтобы умыться, и спускаюсь к бабушке. Она стояла у плиты, опираясь рукой о стойку, и я видела, как её плечи поднимаются и опускаются чуть чаще, чем обычно. Но в тот же миг она услышала мои шаги и выпрямилась — резко, как будто не опиралась ни на что. Налив кофе по кружкам, она вернулась к жарке тостов на сухой сковороде. — Тебе доктор Хейз сказал, что нужно перестать потреблять большое количество углеводов, ты помнишь? — Пусть Сэм идёт нахрен со своей диетой, — сказала она, и я снова услышала в её голосе ту самую хрипотцу, которая появляется по утрам. Она кашлянула, прикрыв рот ладонью, и так и не убрала руку, пока не заговорила снова. — Последние годы своей жизни я проживу, питаясь самой вкусной и вредной едой. Я улыбнулась — впервые за утро. Бабушка стояла у плиты в своём старом цветастом фартуке, который пережил девяностые, и ловко переворачивала тосты сухой сковородой. Казалось, даже если доктор Хейз лично придёт и встанет у неё над душой, бабушка всё равно сделает по-своему. — Сэм, может, и хороший врач, — продолжила бабушка, не оборачиваясь, — но он не живёт в моём теле. А оно требует тостов с джемом. И если я умру от углеводов, то хотя бы счастливой. — Ты умрёшь от инфаркта, — сказала я, садясь за стол. — И доктор Хейз скажет: «Я же предупреждал». — А я скажу ему с того света: «Сэмми, дорогой, у тебя самого за последние годы живот вырос, так что сходи в тренажёрный зал, а не учи меня жить». Я чуть не подавилась кофе от сдавленного смешка. Бабушка всегда знала, как его сварить. Наверное, это было одним из немногих дел, которые она делала по утрам без ворчания. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказала бабушка, ставя передо мной тарелку с тостами и оглядывая её поверх очков. — Голова болит? Опять не спала ночью? — Спала, — соврала я. Не хотелось рассказывать бабушке, что в последнее время мигрени усилились. Пусть думает о себе, она и так слишком меня оберегает. — Ну да, конечно, — хмыкнула бабушка, садясь напротив. — Ты у меня врёшь так же, как твоя мать. Только у неё это лучше получалось. Я замерла с чашкой у губ. Обычно бабушка не упоминала мать — это было неписаное правило, которое мы обе соблюдали. Бабушка вздохнула, сняла очки и протёрла их о край фартука. — Я не хочу тебя расстраивать, — сказала она тише. — Я просто заметила, что ты стала задумчивее, чем обычно, в последние дни. Смотришь на ту дверь, поднимаясь к себе, будто тебя что-то терзает. Если это так, поделись со мной. Я опустила глаза. Мне хотелось сказать, что я скучаю, но признаться в этом вслух — значит разрушить свою хрупкую иллюзию о том, что всё нормально, что всё под контролем. — Знаешь, — сказала бабушка, откусывая тост, — я её не виню. Я была на неё зла много лет, сейчас уже нет. Она сделала то, что сделала. Думаю, она просто не умела быть матерью, не все умеют. Ты вот точно умеешь, Рен. — У меня нет детей, бабуль. — Знаю. Думаешь, я совсем маразматичка? Я не про детей, а про ответственность, про то, чтобы не бросать тех, кто в тебе нуждается. — Бабушка посмотрела на меня поверх кружки. — Ты — как я, мы из одного теста. Такие, как мы, своих не бросают. Я сглотнула, глаза почему-то предательски защипало, но, сморгнув подступившие слёзы, я улыбнулась. — Я знаю, — выдавила я, — и я тебя не брошу. — Ой, ну всё, не говори так, будто завтра настанет конец света. Доедай свои тосты, — ответила бабушка, возвращая свой привычный ворчливый тон. Я впервые за этот день рассмеялась от того, как она быстро сменила настроение, возвращаясь в своё привычное состояние. — Люблю тебя, бабуль. — И я тебя люблю, дурочка. Ешь, а то опоздаешь на учёбу. Расправившись с завтраком, я наспех уложила непослушные светлые волосы, натянула джинсы широкого кроя, надела чёрную футболку и джинсовую лёгкую куртку. Собрав чёрную сумку, накинула её через плечо и, прикрыв за собой дверь, вышла из дома. Утро уже вступило в свои права, и воздух сохранял свежесть: пахло мокрой травой и чуть-чуть бензином от проезжающих машин. Наш старый дом стоял в конце тихой улицы, зажатый между такими же деревянными домами с облупившейся краской и верандами, на которых по утрам курили соседи. Сейчас было тихо: в такую рань большинство работяг ещё спали. Мой пикап стоял на гравии у самого забора. Старый Ford Ranger 1992 года выпуска, тёмно-зелёный, почти сливался с кустами у обочины. Когда отец оставлял его мне, он уже был не новым, а за эти годы я довела его до состояния, когда машина держится на честном слове, моей любви и паре банок краски для кузова, которую я купила в хозяйственном. Вмятина на водительской двери появилась, когда я училась парковаться и врезалась в столб, и до сих пор я прохожу мимо неё с лёгким чувством вины перед папиной памятью. Я забралась в кабину, и салон встретил меня запахом старого пластика, пыли и мятных леденцов, которые я всегда держала в бардачке. Замок зажигания был расшатан — я повернула ключ и, как обычно, чуть дёрнула его на себя, чтобы двигатель схватился. Выпустив из глушителя облачко сизого дыма, машина завелась. Я бросила взгляд в зеркало заднего вида: бабушка стояла в дверях, держась за косяк. Она подняла руку, и я помахала в ответ, зная, что она будет стоять там, пока я не скроюсь за поворотом. Фоллс-Крик просыпался медленно. Я проехала мимо старой церкви с облупившимся шпилем, где каждое воскресенье собиралось полгорода, мимо заправки «Джейсмонс гараж», на вывеске которой красовалась ржавая эмблема 70-х годов, и выехала на главную улицу. Здесь было оживлённее: пара белых грузовиков тащилась к фермам за городом, у «Кейси’с Дайнер» уже дымилась труба, а из её дверей доносился звон посуды. Я любила этот город за то, что он никогда не менялся. Те же витрины, те же лица, та же неспешная жизнь, в которой все знают всех, а новости передаются быстрее, чем по радио. Колледж располагался на холме, в кирпичном здании, которое когда-то было больницей, а потом его переделали в учебный корпус. Рядом с ним был кампус — несколько аккуратных газонов, скамейки под старыми клёнами и парковка, где я всегда искала место подальше от входа, чтобы никто не задел мой и без того потрепанный пикап. Я припарковалась в конце ряда, где обычно было пусто. Кто-то явно занял моё любимое место — в тени старого дуба у забора. Вместо моего пикапа там стоял белый фургон с тонированными стёклами, без опознавательных знаков, только с маленьким серым логотипом на двери — что-то вроде стилизованной буквы «Н». Выглядел он слишком новым для нашего городка, слишком чистым. Я хотела подойти поближе, чтобы разглядеть, но из него вышел человек — в тёмной одежде, в руках у него был плоский чёрный экран с металлическим ободком. Я такие видела в журналах, их называли Tablet PC. Он быстро прошёл мимо, не взглянув на меня. Я проводила его взглядом. Кажется, я видела такой же вчера на дороге, может, даже два. Белые, одинаковые и без номеров. Но решила не заострять на этом внимание: в Фоллс-Крике иногда появляются машины из города — лесники, санэпидемстанция. Подумав об этом ещё немного, я пошла к Мэйси, оставив фургон позади. — Рен! Эй! Рен! Я обернулась. Мэй бежала ко мне через парковку — взлохмаченная, в своём любимом ярко-розовом кардигане, который висел на ней мешком, с большими круглыми серьгами, которые я ей дарила. Её каштановые волосы по плечи были закручены на концах. Шаркая кедами по асфальту, она подошла ко мне и обняла. — Ты спишь на ходу? — Мэй вытянула руки, всматриваясь в моё лицо. — Доброе утро, Мэйси. — Доброе, соня. Ты чего такая странная? Только не говори, что опять не спала, потому что я знаю, когда ты врёшь. — Я не вру. — Врёшь. — Она толкнула меня пальцем в плечо. — Ладно, не хочешь — не говори. Но я тебя предупредила: сегодня вечером мы идём в бар. Я уже сказала Калебу, с нами будет его друг — Мэтт. Посидим часок, выпьем, я посмотрю на тебя и решу, что ты жива, а потом ты уйдёшь домой с чистой совестью. — Мэйси, я не могу... — Можешь. — Она остановилась, развернулась ко мне и встала прямо передо мной, как стенка. — Твоя бабушка сама мне сказала, что я должна тебя вытаскивать. И если я не вытащу, она расстроится. Ты хочешь расстроить бабушку? Ну манипуляторша. Я вздохнула, понимая, что с ней всё равно не поспорить. — Позвоню тебе после лекций. — Отлично. — Она улыбнулась и потянула меня за руку в здание. — А теперь бегом, пока мы не опоздали на фарму и старуха Клайд не оставила нас на второй год. Я пошла за ней, но на пороге обернулась. Белый фургон всё ещё стоял на месте, и мне показалось, что я вижу тень за тонированным стеклом. Но я отогнала эту мысль и вошла в здание. Мы просидели в кампусе до четырёх. Лекции тянулись медленно — слова профессоров смешивались в кашу, цифры и термины не держались в голове. Я смотрела в окно, видела, как клонится солнце к закату, и снова думала о тех фургонах, о мужчине с планшетом, о странной тишине, которая легла на город. Мне казалось, что я вижу связи там, где их нет. К шести часам я уже была дома, сидя на кровати и сжимая в руках старый телефон с потёртой трубкой. На столе лежали бумаги из больницы — рецепты, справки, направления на анализы. В углу валялась книга по фармакологии, открытая на странице, где было написано про ХОБЛ. «Хроническая обструктивная болезнь лёгких», — прошептала я вслух, чувствуя, как от этих слов сводит горло. Бабушка кашляла всё чаще. По утрам она поднималась с трудом. Хоть она и бросила курить, болезнь прогрессировала. Мне казалось, что я схожу с ума, потому что не могла придумать, как достать лекарство. Сэм говорил, что может помочь препарат «Бронхо-Вент» — его только начали тестировать, но он был доступен только через клинику, которая работала с фармацевтической компанией. Я звонила в два места. Мне отказали оба раза. «Мы не можем выписать его вне исследования». «Вам нужно специальное разрешение». Я звонила Сэму, и он вздыхал: «Рен, я пытаюсь, но это не так просто». Я посмотрела на телефон и набрала номер Мэйси. — Привет. Ну что, куда подходить? — Ого, — ответила она с удивлением. — Я была уверена, что ты не придёшь. — Не могу же я бросить тебя с двумя парнями, которых не знаю. — Про Калеба я тебе рассказывала, — с ноткой обиды в голосе сказала Мэй. В баре было шумно. Мы сидели за высоким столиком у окна, и я видела, как на улице зажигаются фонари. Калеб сидел рядом с Мэйси, обнимая её за плечи, и говорил что-то про свою работу, про то, как он устал от начальника. Я слушала вполуха, потому что мысли были заняты другим. Напротив сидел Мэтт, нагловатый, с той самой улыбкой, которая казалась слишком правильной. Он пил пиво, медленно, и смотрел на меня, как будто ждал, пока я скажу что-то, что он сможет использовать, чтобы начать диалог. На стойке, у самого входа, я заметила небольшую стопку листовок — белые листы, которые приклеивали на столбы и витрины. Когда я заходила, один из них заметила: на бледной бумаге была фотография девушки с короткими волосами и надпись: «Помогите найти. Пропала 14 сентября». Ещё одна висела у входа, с фотографией пожилого мужчины. Я проходила мимо, и что-то дрогнуло внутри — я знала, что таких листовок становилось всё больше за последнюю неделю. — Ты слышала про эти пропажи? — неожиданно спросил Мэтт, перехватив мой взгляд. — Весь город уже говорит об этом. — Слышала, — сухо сказала я. — А ты? — А я думаю, что все эти люди просто свалили. — Он отпил пива. — Из этого города сбегают все, кто может. Калеб усмехнулся, но ничего не добавил. — Ты знаешь, — сказал Мэтт, наклоняясь ко мне, — мой старик говорил, что «ХиллсФарм» ищет людей для «испытаний». Платят хорошо. Может, они просто уезжают, чтобы заработать, а потом теряются. Мне стало не по себе от того, как он это сказал — будто знал больше, чем говорил. — Не все могут уехать, — ответила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — У некоторых есть семьи. — Да ладно, — усмехнулся Мэтт, — кто-то же должен быть лабораторными крысами. Чего ты волнуешься, не тебя же заберут. — Мэтт, — Мэйси положила руку на стол, — заканчивай. Это даже не смешно. Хватит доставать Рен. Я поднялась из-за стола и взяла куртку: — Я пойду подышу. Выход был рядом. Но, проходя мимо барной стойки, я увидела паренька, который показался мне знакомым. Он пил что-то тёмное и смотрел перед собой. Я почти прошла мимо, когда он повернул голову и встретился со мной взглядом. — Рен Моррис? — спросил он, и я вздрогнула. — Откуда ты знаешь моё имя? — сказала я, чувствуя, как пересохло в горле. Он опёрся локтем о стойку и чуть наклонился ко мне: — Я знаю, что ты ищешь «Бронхо-Вент». — Я вздрогнула. — Я работал с документами твоего врача. Он отправил запрос через систему. Увидел твоё имя. Сэм? Я молчала, боясь дышать. — Я не из компании, — добавил он, чуть улыбнувшись. — Я просто... я знаю, что этот препарат есть на складе. И я могу его достать. Я схватила его за предплечье, потащив на улицу, подальше от пожирающих нас с интересом взглядов — особенно чувствуя взгляд Мэйси у себя на спине. Мы вышли, и я отпустила его руку, когда дверь захлопнулась за нами. На крыльце было прохладно, и я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Уличный фонарь бросал жёлтый свет, в котором было видно каждое движение. — Что ты знаешь? — спросила я, поворачиваясь к нему. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на меня спокойно, без улыбки. — У меня есть доступ к складу, где хранят экспериментальные препараты. Я работал в системе — неофициально, но знаю, как туда войти. Могу взять один флакон и отдать его тебе. — С какой стати тебе помогать мне? Ты меня даже не знаешь. — То, что меня не знаешь ты, не значит, что я тебя не знаю. — Уголки его губ поползли вверх. Что?.. — Ты правда не помнишь? «Что я, чёрт тебя дери, должна помнить?» — подумала я, но вслух сказала другое: — Нет. А должна? — Я отвечала без дерзости, с чистым любопытством в голосе. — Ладно, — продолжил он. — Твой врач, доктор Хейз, попросил меня помочь тебе. Он, конечно, не в курсе, каким способом я собираюсь это сделать, и ему лучше об этом не знать. Он предлагает втянуть меня в сделку о краже. С другой стороны, мне не нужно никуда пробираться — только взять у него лекарство. Да и есть ли у меня выбор? Бабушке с каждым днём становится всё хуже, и если это единственный способ продлить её жизнь ещё хоть немного, я не должна упускать этот шанс. Но что, если он потом попросит о чём-то взамен?.. Заметив, что я смотрю на него, как мышь на льва, парень вскинул руки: — Мне от тебя ничего не нужно. Только позволь помочь, и всё. Это просьба доктора Хейза, и я очень хочу выполнить её. Он явно о чём-то умалчивает. — По рукам. — Если я буду колебаться, могу упустить такое предложение, а мне никак нельзя этого допустить. — Завтра в семь вечера, на свалке автомобилей. — Он кивнул и развернулся, чтобы уйти, но я остановила его: — Стой! Как тебя зовут? Он обернулся, и под светом фонаря я впервые увидела, как он искренне улыбнулся: — Эйден.