Мозголом
Marleon

=== Глава 1 ===

Пролог

Я бегу по лесной чаще, не разбирая дороги. Ноги скользят по мокрой от мороси листве, лёгкие горят, в ушах — стук собственного сердца. Я знаю, что мне не следовало бы сейчас так громко бежать: нужно выровнять дыхание, замедлиться, оглядеться, но страх просто выключил мой мозг. Я не помню, сколько уже бегу, может, минут десять? Нет, я бы точно не смогла так долго и быстро бежать без остановки.

Превозмогая ужас, я замедляюсь и прислушиваюсь. Звука погони больше не слышно — только ветер в кронах, но воображение дорисовывает рык, мерзкий металлический смрад и образ того, что гналось за мной. Оно не очень-то и было похоже на человека — скорее на нечто, что вообще не должно, по идее, иметь возможность двигаться, да и тем более так быстро.

Когда адреналин отступает, я чувствую пульсирующую боль: рукав тонкой куртки порван и окрашивается красным в районе предплечья. Осматриваюсь, снимаю рюкзак и бросаю его у толстого ствола, следом снимаю куртку и разглядываю рану. Похоже, пока я перелезала через дыру в старом заборе в лесу, зацепилась за неё. Рана не настолько глубокая, как у пациентов, что поступали в мои смены после аварий, но видеть раны на других оказалось не тем же самым, что на себе. По крайней мере, у меня никогда не было больших шрамов, и, похоже, этот будет первым.

Вид собственной крови вызывает во мне подкатывающий к горлу ком. Я отворачиваюсь, достаю из рюкзака свою рубашку, отрываю рукав и превращаю его в подобие бинта.

Чёрт бы его побрал, кто это вообще был? Я видела его лицо — вернее, то, что от него осталось. Кожа на скуле была содрана до кости, глаза — мутные, белые, как у рыбы на прилавке. Он не моргал, вроде. Дышал ли? Не знаю. Помню только хрип и этот ужасный запах: тухлая вонь, смешанная с грязью и металлическим запахом крови. И то, как он двигался — рвано, резко, неестественно.

Как вообще меня занесло сюда? Я просто приехала в лес, чтобы собрать образцы мицелия для задания по биологии, а потом планировала поехать домой. Моя машина осталась по ту сторону забора, бабушка наверняка уже ждёт меня к ужину, а я сижу тут и трясусь как осиновый лист. Нужно уходить, уже начало темнеть, и я хотя и знаю эти леса, но не настолько, чтобы выйти отсюда в кромешной тьме.

Встаю, отряхиваюсь и плетусь в сторону дороги, делая крюк южнее от того места, пролезая через которое поранилась. Не хочу даже думать, где сейчас та тварь, но надеюсь, что осталась по ту сторону леса.

Через какое-то время я выхожу к дороге, по которой примерно каждые полчаса проезжает одна или две машины. Выход из леса с этой стороны тоже ограждён алюминиевым забором в сетку, но при обстоятельствах, когда за мной никто не гонится, я спокойно могу его перелезть.

Как раз в тот момент, когда я оказываюсь по ту сторону, на дороге показывается серебристый старенький «форд». Завидев меня, немолодой водитель замедляет ход, тормозит и выходит из машины.

— Рен? Ты чего тут делаешь? Да ещё и в такой час, уже темнеет, с чего вдруг... Стой, что с твоей рукой? — Он осматривает меня, и строгость в его глазах сменяется беспокойством.

Я сразу иду в сторону машины, когда понимаю, что это Сэм. Врач-терапевт, который работает в больнице Фоллс-Крика уже лет двадцать пять. В той же больнице я беру вечерние смены вместе с Мэйси. Он из тех, кто помнит меня ещё маленькой, когда я приходила туда с бабушкой. Когда-то они работали вместе.

— Долгая история. Подбросишь до дома? — Я подхожу поближе, придерживая руку.

— Садись, — кивает он. — И рассказывай.

Сэм сел в машину, я последовала его примеру, и мы съехали на обочину. В салоне пахло кофе, лекарствами и кожей — будто этот запах въелся в сиденья за десятилетия. Я привалилась к спинке и на секунду закрыла глаза.

Доктор указал взглядом на мою рану, затем открыл бардачок, выуживая оттуда небольшую аптечку — выглядела она так, будто повидала не одну войну. Я протянула ему раненую руку, и он аккуратно снял мою самодельную повязку. Ткань присохла к ране, и когда он отдирал её, я зашипела сквозь зубы, но не дёрнулась.

Сэм достал флакон с перекисью, бинты и стерильные салфетки.

— Сейчас будет неприятно, — сказал он без лишних эмоций, смочил салфетку перекисью и начал обрабатывать края раны.

Я зажмурилась. Жжение было резким, как удар током. Я сжала зубы так сильно, что они скрипнули, и вцепилась здоровой рукой в сиденье.

— Рен, почему я использую её только по краям? — не отрываясь от работы, спросил Сэмюель. Он был в курсе, что я прекрасно знаю ответ, но спрашивал, чтобы отвлечь.

— Перекись убивает всё, включая живые клетки, — прошипела я. — Надеюсь, у тебя с собой есть физраствор.

— Есть. Рана рваная, — продолжил он, смачивая другую салфетку физраствором, который достал всё из той же аптечки. — Это хорошо. Такие быстрее заживают, чем ровные, если правильно обработать.

Сэм достал из кейса в аптечке иглу, тонкий шовный материал и пинцет, посмотрел на меня:

— Шить буду. Обезболивающего у меня с собой нет, только новокаин в ампулах, но он не для такой раны — он для зубов. Справишься?

Я кивнула.

— Пять вдохов — я закончу, считай вслух. Раз, два... — Он начал шить.

Я чувствовала каждое прикосновение иглы: острое, тянущее, но не такое болезненное, как показалось сначала. Сэм работал быстро, уверенно, пальцы двигались как часы. Он делал стежки через равные промежутки, чуть натягивая края, чтобы они срастались правильно.

— Почти закончил. — Он наложил последний стежок, завязал узел, откусил нить и наложил бинт. — Готово.

— Спасибо, — сказала я хрипло.

— Теперь рассказывай.

— Я гуляла в лесу... Потом перелезала через забор, чтобы обогнуть лес и выйти со стороны дороги. Пока перелезала, зацепилась рукой, порвала вот, — начала я.

— Гуляла в лесу, — повторил он без интонации. — В лесу, в двадцати минутах от города, в тридцати от твоего дома. С такой раной и таким лицом, будто тебя преследовал сам Сатана.

— Я не без цели туда поехала, — продолжила я. — Нам в колледже задали на дом изучить мицелий. Ну, грибницу. Отцовский пикап оставила у обочины с западной стороны дороги, ушла в лес, собрала образцы. Когда возвращалась к дороге, услышала звук. Сначала думала, что белка или ещё кто. Но... — Я запнулась.

Рассказывать Сэму, что за мной гналось нечто, напоминающее человека, которого перекрутило в мясорубке и выплюнуло в болото, было бы глупо. Да и как это объяснить? «Слушай, я видела человека, который двигался, хотя должен был лежать в морге»? Он подумает, что у меня сотрясение. Или я действительно сошла с ума?

— Что-то напало на меня, — выдавила я наконец. — Я не видела, что именно. Просто услышала и побежала.

Доктор молчал, переваривая мои слова, прокручивая в голове какие-то свои мысли. Затем завёл двигатель и выехал с обочины.

— Что ж, думаю, ты просто испугалась зверя, в наших лесах их немало водится. В следующий раз не суйся в лес в одиночку, у меня тоже бывают выходные, одной в лесу небезопасно. За твоей машиной завтра заедем.

— Мэйси сегодня на смене в больнице. Я бы взяла её с собой, но в последнее время у нас не совпадали графики.

Сэм хмыкнул себе под нос, следя за дорогой. Спустя примерно двадцать минут мы уже въехали в город, и я сразу поняла, что что-то не так. Обычно в это время на улицах не так оживлённо, а сегодня люди бегали, кричали. У одного из домов стояла бригада скорой помощи, санитары в форме заносили носилки. На лице у того, кто лежал на них, я не увидела ни крови, ни ран, но он дёргался так, будто его бил ток.

Доктор снизил скорость, присматриваясь:

— Опять кто-то подрался? От этой чёртовой банды отморозков в этом городе постоянно какие-то неприятности. Почему полиция сидит сложа лапки?

Петляя по улицам, Сэм не прекращал возмущаться «этими бандитами», пока не свернул на улицу, на которой находился мой дом.

— Рен, — сказал он тихо, но от его тона я вздрогнула. — Не выходи из машины.

Слишком яркий для вечерних фонарей свет ударил в глаза. Я зажмурилась. Сейчас крики людей слышались отчётливее, ощущалась суматоха, послышался вой сирен пожарных машин. Сэм съехал с дороги в сторону и притормозил. Я разлепила глаза и увидела до ужаса разгоревшийся, колышущийся пламенем дом.

Мой дом.

Бабушка...

=== Часть первая: от и до ===

Я открыла глаза и увидела солнечный луч на потолке. Он падал сквозь щель в шторах, и в нём танцевали пылинки — те самые, на которые бабушка постоянно ругалась и пыталась вытрясти из ковров. Где-то внизу лязгнула кастрюля.

— Рен! — раздался голос. — Опять опоздаешь! Вставай ты уже!

Я не пошевелилась, просто лежала, смотря в потолок. По комнате разносился аромат кофе, который бабушка варила нам с ней каждое утро. Такой же запах был у того кофе, который всегда варила мама в моём детстве. Теперь мне ясно, что она делала это, потому что её научила бабушка. Иногда я ловлю себя на мысли, как невыносимо скучаю по ней, но перебрать вещи в её комнате, а тем более что-то выбросить — не поднимается рука ни у меня, ни у бабушки. Мы просто закрыли ту дверь и сделали вид, что её никогда не было. Бабушка давно не говорит о ней, а я и не спрашиваю. Это наше молчаливое соглашение: мы обе знаем, что она ушла, но каждая запомнила её по-своему.

Я переворачиваюсь на бок и смотрю на стену напротив. Туда, где висит старая фотография: мы с папой на рыбалке. Мне тогда было, наверное, десять, он держит меня на руках, и я смеюсь, а он смотрит в камеру и улыбается. Тогда он ещё не пил. Тогда он ещё помнил, как меня зовут.

Папа был военным. Я не знаю, что с ним случилось там, на службе, — он никогда не рассказывал, но вернулся он другим. Не сразу, а постепенно: сначала перестал смеяться, потом начал срываться на маму, потом начал пить. Когда мама ушла, он сломался окончательно. Не могу сказать, что не винила его. Наверное, винила их обоих в равной степени, но старалась быть рядом, чтобы он не оставался совсем один. Но в конце он уже не узнавал меня, смотрел и называл её именем. Я не хожу на его могилу. Наверное, это жестоко, но я помню его живым — тем, кто учил меня водить машину, кто ставил мои руки на руль и говорил: «Держи прямо, Рен. Глаза вперёд». И я держу руль, папа. Даже когда мне очень трудно, я его не отпускаю.

Из кухни доносится звон посуды — бабушка ставит чашки. Я слышу, как она напевает что-то себе под нос. Обычно она делает это, когда чувствует себя спокойно. Это единственный звук, который я боюсь потерять. Прислушиваюсь к тому, как она ступает. В последние месяцы шаги стали тяжелее — она будто перетаскивает ноги, хотя и не жалуется. Я слышу, как она останавливается у перил, переводит дыхание, а потом продолжает, будто ничего не случилось. Она думает, я не замечаю. Просто молчу, потому что она не хочет, чтобы я волновалась.

Встаю с кровати и подхожу к большому настенному зеркалу, завязываю светлые волосы в хвост, чтобы умыться, и спускаюсь к бабушке. Она стояла у плиты, опираясь рукой о стойку, и я видела, как её плечи поднимаются и опускаются чуть чаще, чем обычно. Но в тот же миг она услышала мои шаги и выпрямилась — резко, как будто не опиралась ни на что. Налив кофе по кружкам, она вернулась к жарке тостов на сухой сковороде.

— Тебе доктор Хейз сказал, что нужно перестать потреблять большое количество углеводов, ты помнишь?

— Пусть Сэм идёт нахрен со своей диетой, — сказала она, и я снова услышала в её голосе ту самую хрипотцу, которая появляется по утрам. Она кашлянула, прикрыв рот ладонью, и так и не убрала руку, пока не заговорила снова. — Последние годы своей жизни я проживу, питаясь самой вкусной и вредной едой.

Я улыбнулась — впервые за утро. Бабушка стояла у плиты в своём старом цветастом фартуке, который пережил девяностые, и ловко переворачивала тосты сухой сковородой. Казалось, даже если доктор Хейз лично придёт и встанет у неё над душой, бабушка всё равно сделает по-своему.

— Сэм, может, и хороший врач, — продолжила бабушка, не оборачиваясь, — но он не живёт в моём теле. А оно требует тостов с джемом. И если я умру от углеводов, то хотя бы счастливой.

— Ты умрёшь от инфаркта, — сказала я, садясь за стол. — И доктор Хейз скажет: «Я же предупреждал».

— А я скажу ему с того света: «Сэмми, дорогой, у тебя самого за последние годы живот вырос, так что сходи в тренажёрный зал, а не учи меня жить».

Я чуть не подавилась кофе от сдавленного смешка. Бабушка всегда знала, как его сварить. Наверное, это было одним из немногих дел, которые она делала по утрам без ворчания.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказала бабушка, ставя передо мной тарелку с тостами и оглядывая её поверх очков. — Голова болит? Опять не спала ночью?

— Спала, — соврала я. Не хотелось рассказывать бабушке, что в последнее время мигрени усилились. Пусть думает о себе, она и так слишком меня оберегает.

— Ну да, конечно, — хмыкнула бабушка, садясь напротив. — Ты у меня врёшь так же, как твоя мать. Только у неё это лучше получалось.

Я замерла с чашкой у губ. Обычно бабушка не упоминала мать — это было неписаное правило, которое мы обе соблюдали. Бабушка вздохнула, сняла очки и протёрла их о край фартука.

— Я не хочу тебя расстраивать, — сказала она тише. — Я просто заметила, что ты стала задумчивее, чем обычно, в последние дни. Смотришь на ту дверь, поднимаясь к себе, будто тебя что-то терзает. Если это так, поделись со мной.

Я опустила глаза. Мне хотелось сказать, что я скучаю, но признаться в этом вслух — значит разрушить свою хрупкую иллюзию о том, что всё нормально, что всё под контролем.

— Знаешь, — сказала бабушка, откусывая тост, — я её не виню. Я была на неё зла много лет, сейчас уже нет. Она сделала то, что сделала. Думаю, она просто не умела быть матерью, не все умеют. Ты вот точно умеешь, Рен.

— У меня нет детей, бабуль.

— Знаю. Думаешь, я совсем маразматичка? Я не про детей, а про ответственность, про то, чтобы не бросать тех, кто в тебе нуждается. — Бабушка посмотрела на меня поверх кружки. — Ты — как я, мы из одного теста. Такие, как мы, своих не бросают.

Я сглотнула, глаза почему-то предательски защипало, но, сморгнув подступившие слёзы, я улыбнулась.

— Я знаю, — выдавила я, — и я тебя не брошу.

— Ой, ну всё, не говори так, будто завтра настанет конец света. Доедай свои тосты, — ответила бабушка, возвращая свой привычный ворчливый тон.

Я впервые за этот день рассмеялась от того, как она быстро сменила настроение, возвращаясь в своё привычное состояние.

— Люблю тебя, бабуль.

— И я тебя люблю, дурочка. Ешь, а то опоздаешь на учёбу.

Расправившись с завтраком, я наспех уложила непослушные светлые волосы, натянула джинсы широкого кроя, надела чёрную футболку и джинсовую лёгкую куртку. Собрав чёрную сумку, накинула её через плечо и, прикрыв за собой дверь, вышла из дома.

Утро уже вступило в свои права, и воздух сохранял свежесть: пахло мокрой травой и чуть-чуть бензином от проезжающих машин. Наш старый дом стоял в конце тихой улицы, зажатый между такими же деревянными домами с облупившейся краской и верандами, на которых по утрам курили соседи. Сейчас было тихо: в такую рань большинство работяг ещё спали.

Мой пикап стоял на гравии у самого забора. Старый Ford Ranger 1992 года выпуска, тёмно-зелёный, почти сливался с кустами у обочины. Когда отец оставлял его мне, он уже был не новым, а за эти годы я довела его до состояния, когда машина держится на честном слове, моей любви и паре банок краски для кузова, которую я купила в хозяйственном. Вмятина на водительской двери появилась, когда я училась парковаться и врезалась в столб, и до сих пор я прохожу мимо неё с лёгким чувством вины перед папиной памятью.

Я забралась в кабину, и салон встретил меня запахом старого пластика, пыли и мятных леденцов, которые я всегда держала в бардачке. Замок зажигания был расшатан — я повернула ключ и, как обычно, чуть дёрнула его на себя, чтобы двигатель схватился. Выпустив из глушителя облачко сизого дыма, машина завелась. Я бросила взгляд в зеркало заднего вида: бабушка стояла в дверях, держась за косяк. Она подняла руку, и я помахала в ответ, зная, что она будет стоять там, пока я не скроюсь за поворотом.

Фоллс-Крик просыпался медленно. Я проехала мимо старой церкви с облупившимся шпилем, где каждое воскресенье собиралось полгорода, мимо заправки «Джейсмонс гараж», на вывеске которой красовалась ржавая эмблема 70-х годов, и выехала на главную улицу. Здесь было оживлённее: пара белых грузовиков тащилась к фермам за городом, у «Кейси’с Дайнер» уже дымилась труба, а из её дверей доносился звон посуды. Я любила этот город за то, что он никогда не менялся. Те же витрины, те же лица, та же неспешная жизнь, в которой все знают всех, а новости передаются быстрее, чем по радио.

Колледж располагался на холме, в кирпичном здании, которое когда-то было больницей, а потом его переделали в учебный корпус. Рядом с ним был кампус — несколько аккуратных газонов, скамейки под старыми клёнами и парковка, где я всегда искала место подальше от входа, чтобы никто не задел мой и без того потрепанный пикап.

Я припарковалась в конце ряда, где обычно было пусто. Кто-то явно занял моё любимое место — в тени старого дуба у забора. Вместо моего пикапа там стоял белый фургон с тонированными стёклами, без опознавательных знаков, только с маленьким серым логотипом на двери — что-то вроде стилизованной буквы «Н». Выглядел он слишком новым для нашего городка, слишком чистым. Я хотела подойти поближе, чтобы разглядеть, но из него вышел человек — в тёмной одежде, в руках у него был плоский чёрный экран с металлическим ободком. Я такие видела в журналах, их называли Tablet PC. Он быстро прошёл мимо, не взглянув на меня. Я проводила его взглядом. Кажется, я видела такой же вчера на дороге, может, даже два. Белые, одинаковые и без номеров. Но решила не заострять на этом внимание: в Фоллс-Крике иногда появляются машины из города — лесники, санэпидемстанция. Подумав об этом ещё немного, я пошла к Мэйси, оставив фургон позади.

— Рен! Эй! Рен!

Я обернулась. Мэй бежала ко мне через парковку — взлохмаченная, в своём любимом ярко-розовом кардигане, который висел на ней мешком, с большими круглыми серьгами, которые я ей дарила. Её каштановые волосы по плечи были закручены на концах. Шаркая кедами по асфальту, она подошла ко мне и обняла.

— Ты спишь на ходу? — Мэй вытянула руки, всматриваясь в моё лицо.

— Доброе утро, Мэйси.

— Доброе, соня. Ты чего такая странная? Только не говори, что опять не спала, потому что я знаю, когда ты врёшь.

— Я не вру.

— Врёшь. — Она толкнула меня пальцем в плечо. — Ладно, не хочешь — не говори. Но я тебя предупредила: сегодня вечером мы идём в бар. Я уже сказала Калебу, с нами будет его друг — Мэтт. Посидим часок, выпьем, я посмотрю на тебя и решу, что ты жива, а потом ты уйдёшь домой с чистой совестью.

— Мэйси, я не могу...

— Можешь. — Она остановилась, развернулась ко мне и встала прямо передо мной, как стенка. — Твоя бабушка сама мне сказала, что я должна тебя вытаскивать. И если я не вытащу, она расстроится. Ты хочешь расстроить бабушку?

Ну манипуляторша. Я вздохнула, понимая, что с ней всё равно не поспорить.

— Позвоню тебе после лекций.

— Отлично. — Она улыбнулась и потянула меня за руку в здание. — А теперь бегом, пока мы не опоздали на фарму и старуха Клайд не оставила нас на второй год.

Я пошла за ней, но на пороге обернулась. Белый фургон всё ещё стоял на месте, и мне показалось, что я вижу тень за тонированным стеклом. Но я отогнала эту мысль и вошла в здание.

Мы просидели в кампусе до четырёх. Лекции тянулись медленно — слова профессоров смешивались в кашу, цифры и термины не держались в голове. Я смотрела в окно, видела, как клонится солнце к закату, и снова думала о тех фургонах, о мужчине с планшетом, о странной тишине, которая легла на город. Мне казалось, что я вижу связи там, где их нет.

К шести часам я уже была дома, сидя на кровати и сжимая в руках старый телефон с потёртой трубкой. На столе лежали бумаги из больницы — рецепты, справки, направления на анализы. В углу валялась книга по фармакологии, открытая на странице, где было написано про ХОБЛ.

«Хроническая обструктивная болезнь лёгких», — прошептала я вслух, чувствуя, как от этих слов сводит горло. Бабушка кашляла всё чаще. По утрам она поднималась с трудом. Хоть она и бросила курить, болезнь прогрессировала. Мне казалось, что я схожу с ума, потому что не могла придумать, как достать лекарство. Сэм говорил, что может помочь препарат «Бронхо-Вент» — его только начали тестировать, но он был доступен только через клинику, которая работала с фармацевтической компанией. Я звонила в два места. Мне отказали оба раза. «Мы не можем выписать его вне исследования». «Вам нужно специальное разрешение». Я звонила Сэму, и он вздыхал: «Рен, я пытаюсь, но это не так просто».

Я посмотрела на телефон и набрала номер Мэйси.

— Привет. Ну что, куда подходить?

— Ого, — ответила она с удивлением. — Я была уверена, что ты не придёшь.

— Не могу же я бросить тебя с двумя парнями, которых не знаю.

— Про Калеба я тебе рассказывала, — с ноткой обиды в голосе сказала Мэй.

В баре было шумно. Мы сидели за высоким столиком у окна, и я видела, как на улице зажигаются фонари. Калеб сидел рядом с Мэйси, обнимая её за плечи, и говорил что-то про свою работу, про то, как он устал от начальника. Я слушала вполуха, потому что мысли были заняты другим. Напротив сидел Мэтт, нагловатый, с той самой улыбкой, которая казалась слишком правильной. Он пил пиво, медленно, и смотрел на меня, как будто ждал, пока я скажу что-то, что он сможет использовать, чтобы начать диалог.

На стойке, у самого входа, я заметила небольшую стопку листовок — белые листы, которые приклеивали на столбы и витрины. Когда я заходила, один из них заметила: на бледной бумаге была фотография девушки с короткими волосами и надпись: «Помогите найти. Пропала 14 сентября». Ещё одна висела у входа, с фотографией пожилого мужчины. Я проходила мимо, и что-то дрогнуло внутри — я знала, что таких листовок становилось всё больше за последнюю неделю.

— Ты слышала про эти пропажи? — неожиданно спросил Мэтт, перехватив мой взгляд. — Весь город уже говорит об этом.

— Слышала, — сухо сказала я. — А ты?

— А я думаю, что все эти люди просто свалили. — Он отпил пива. — Из этого города сбегают все, кто может.

Калеб усмехнулся, но ничего не добавил.

— Ты знаешь, — сказал Мэтт, наклоняясь ко мне, — мой старик говорил, что «ХиллсФарм» ищет людей для «испытаний». Платят хорошо. Может, они просто уезжают, чтобы заработать, а потом теряются.

Мне стало не по себе от того, как он это сказал — будто знал больше, чем говорил.

— Не все могут уехать, — ответила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — У некоторых есть семьи.

— Да ладно, — усмехнулся Мэтт, — кто-то же должен быть лабораторными крысами. Чего ты волнуешься, не тебя же заберут.

— Мэтт, — Мэйси положила руку на стол, — заканчивай. Это даже не смешно. Хватит доставать Рен.

Я поднялась из-за стола и взяла куртку:

— Я пойду подышу.

Выход был рядом. Но, проходя мимо барной стойки, я увидела паренька, который показался мне знакомым. Он пил что-то тёмное и смотрел перед собой. Я почти прошла мимо, когда он повернул голову и встретился со мной взглядом.

— Рен Моррис? — спросил он, и я вздрогнула.

— Откуда ты знаешь моё имя? — сказала я, чувствуя, как пересохло в горле.

Он опёрся локтем о стойку и чуть наклонился ко мне:

— Я знаю, что ты ищешь «Бронхо-Вент». — Я вздрогнула. — Я работал с документами твоего врача. Он отправил запрос через систему. Увидел твоё имя.

Сэм? Я молчала, боясь дышать.

— Я не из компании, — добавил он, чуть улыбнувшись. — Я просто... я знаю, что этот препарат есть на складе. И я могу его достать.

Я схватила его за предплечье, потащив на улицу, подальше от пожирающих нас с интересом взглядов — особенно чувствуя взгляд Мэйси у себя на спине. Мы вышли, и я отпустила его руку, когда дверь захлопнулась за нами. На крыльце было прохладно, и я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Уличный фонарь бросал жёлтый свет, в котором было видно каждое движение.

— Что ты знаешь? — спросила я, поворачиваясь к нему.

Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на меня спокойно, без улыбки.

— У меня есть доступ к складу, где хранят экспериментальные препараты. Я работал в системе — неофициально, но знаю, как туда войти. Могу взять один флакон и отдать его тебе.

— С какой стати тебе помогать мне? Ты меня даже не знаешь.

— То, что меня не знаешь ты, не значит, что я тебя не знаю. — Уголки его губ поползли вверх.

Что?..

— Ты правда не помнишь?

«Что я, чёрт тебя дери, должна помнить?» — подумала я, но вслух сказала другое:

— Нет. А должна? — Я отвечала без дерзости, с чистым любопытством в голосе.

— Ладно, — продолжил он. — Твой врач, доктор Хейз, попросил меня помочь тебе. Он, конечно, не в курсе, каким способом я собираюсь это сделать, и ему лучше об этом не знать.

Он предлагает втянуть меня в сделку о краже. С другой стороны, мне не нужно никуда пробираться — только взять у него лекарство. Да и есть ли у меня выбор? Бабушке с каждым днём становится всё хуже, и если это единственный способ продлить её жизнь ещё хоть немного, я не должна упускать этот шанс. Но что, если он потом попросит о чём-то взамен?..

Заметив, что я смотрю на него, как мышь на льва, парень вскинул руки:

— Мне от тебя ничего не нужно. Только позволь помочь, и всё. Это просьба доктора Хейза, и я очень хочу выполнить её.

Он явно о чём-то умалчивает.

— По рукам. — Если я буду колебаться, могу упустить такое предложение, а мне никак нельзя этого допустить.

— Завтра в семь вечера, на свалке автомобилей. — Он кивнул и развернулся, чтобы уйти, но я остановила его:

— Стой! Как тебя зовут?

Он обернулся, и под светом фонаря я впервые увидела, как он искренне улыбнулся:

— Эйден.

=== помощь ===

Эйден

Я знал, что она бывает здесь иногда. Видел раньше, как она сидит за столиком со своей подругой, попивает вишнёвый сок, смотрит в окно, о чём-то размышляя. Изредка смеётся, когда её громкая, искрящаяся жизнью Мэйс — кажется, так её зовут — что-то ей рассказывает. Я узнал её задолго до того, как заговорил с ней, ведь такую девушку я бы точно не смог забыть, только если бы был полнейшим идиотом.

Полгода назад, когда меня сбила машина, я не видел номер. Не видел лица — только фары, удар и как земля уходит из-под колёс мотоцикла. Я очнулся на обочине, в грязи. Одежда местами порвалась, и кожа растёрлась об асфальт, в некоторых местах так сильно, что до сих пор остались шрамы. Во рту — металлический привкус, а в рёбрах такая боль, будто меня переехал трактор. Голова гудела, я не понимал, где я, сколько времени прошло и почему так темно.

А потом я увидел свет. Она бежала ко мне, освещённая фарами своей машины: светлые волосы растрёпаны, старая, кажется, джинсовая куртка, и руки, которые не дрожали. Она рухнула на колени рядом, не боясь пораниться об осколки моего мотоцикла, который, как мне казалось, разбился вдребезги, и схватила меня за руку. Её пальцы были тёплыми, они сжали моё запястье — она проверяла мой пульс, затем взяла мою ладонь.

— Слышишь меня? — сказала она, и её голос прорезал шум в моей голове. Он был чистым и мягким, как будто она не говорила, а пела. — Ты справишься. Я не дам тебе умереть.

Я не мог говорить. Смотрел на неё из-под шлема, который, на моё счастье, оказался достаточно крепким, и запоминал каждую чёрточку. Она резко встала, и я заметил позади неё зелёный пикап, к которому она побежала.

«Нет, не уходи».

Она распахнула дверцу, что-то схватила с заднего сиденья и побежала обратно. Я не понимал, почему она не боится: на дороге темно, я весь в крови, и любой нормальный человек сразу бы просто вызвал скорую или проехал мимо. Но она бежала ко мне, прижимая к груди старую потёртую аптечку.

— Я здесь, — сказала она, и я снова услышал её голос — тёплый, ровный, как будто она успокаивала ребёнка.

Опустившись на колени рядом со мной, девушка осмотрела меня, задерживаясь взглядом на рваной ране в районе плеча, из которой сочилась тёмная кровь. На моей ноге было сильное рассечение, но она не паниковала. Вместо этого взяла чистую марлевую салфетку из аптечки и прижала её к ране на плече — сильно, до боли.

— Терпи, — сказала она.

Я зашипел сквозь зубы, но не дёрнулся. Она сжимала повязку, не отпуская ни на секунду, и я видел, как под её пальцами бинт начал намокать. Но она не убирала его, просто давила сильнее. Знала, что нельзя убирать салфетку, пока кровь не остановится.

Девушка сидела так, наверное, минуту. Она говорила со мной, чтобы я не отключился.

— Меня зовут Рен Моррис, ты меня слышишь?

Я слабо кивнул.

— Хорошо. Мне нужно, чтобы ты меня слушал, понял? У тебя есть с собой телефон? — спросила она.

Я промычал что-то невнятное, указывая на карман моих джинсов. Она потянулась и достала оттуда мой мобильник. Выдохнула с облегчением:

— Слава богу, уцелел. Сейчас вызову скорую.

Она что-то говорила, но я уже не мог сосредоточиться на её словах — просто кивал, когда она поднимала на меня светло-серые глаза. Девушка начала медленно отпускать повязку, проверяя, остановилась ли кровь. Я видел, как она была сосредоточена на моей ране — искала, где можно перетянуть, чтобы пережать повреждённый сосуд.

— Повезло, артерия цела. Кровь идёт из вены, но это не так страшно.

Она перевязала рану поверх салфетки, затянула бинт настолько плотно, чтобы не пережать артерию, но и чтобы остановить кровь.

— Сейчас займусь ногой, — сказала моя спасительница, уже открывая новую упаковку бинта. — У тебя сильное рассечение, но кость цела. Или я ошибаюсь? Шевелить можешь?

Я попытался зашевелить ногой, и у меня получилось, хотя было больно.

— Да, — простонал я.

— Значит, перелома нет, — сказала девушка, и в её голосе появилось удовлетворение. — Хорошо. Сильно не дёргайся, я просто затяну бинт.

Мой ангел-спаситель быстро обработала края раны и наложила давящую повязку, затем зафиксировала её. Всё это она делала без дрожи в руках, я чувствовал уверенность в каждом её движении.

— Дыши, — девушка встретилась со мной взглядом. — Глубоко. Смотри на меня, не отключайся. Ты справишься.

Я послушался. Она взяла меня за руку, и я снова почувствовал её пальцы — тёплые, живые. Девушка сжала мою ладонь, и я был так благодарен за то, что она оказалась здесь, рядом со мной. Я даже не знал её, но в тот момент был готов боготворить за мою спасённую никчёмную жизнь.

Потом послышался звук сирен, и всё вокруг залилось синим светом. Приехали медики, она отдала меня врачам, и я не видел, как она ушла. Потерял сознание, когда меня поднимали на носилки, и всё, что осталось — её голос, который звучал в ушах ещё очень долго после того, как я очнулся в больничной палате. И чувство, что я должен найти её, даже если на это уйдёт вся жизнь.

=== свалка ===

Рен

 Я стою у входа на свалку. Старый полигон за городом, куда привозят металлолом, машины, которые уже никто не заведёт. Держу руки в карманах коричневой куртки, до семи вечера ещё десять минут. Фонари уже зажглись, освещая ржавые кучи железа. Здесь пахнет сырой землёй, гниющим деревом и металлом. Свой пикап я оставила неподалёку: сидеть внутри и ждать не хотелось. Было тихо, только где-то вдалеке шумела дорога. Через какое-то время в голову начали закрадываться мысли, что он не придёт — что это была какая-то глупая шутка или проверка, — когда послышался хруст гравия. Я обернулась.

Эйден остановился в паре шагов от меня. Мне вдруг показалось, что я его уже где-то видела. Сзади него темнели груды металлолома, а свет от фонаря падал на его лицо. Я вдруг поймала себя на том, что разглядываю его слишком долго: тёмные волосы, пострижены не слишком коротко, на висках виднелась еле заметная седина, но старше двадцати пяти он точно не выглядел. Острые черты не вязались с добрыми зелёными глазами, ещё и этот взгляд... Он тоже меня разглядывал.

— Ты пришла, — сказал он. — Я думал, ты передумаешь.

— Я не передумала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Ты принёс?

Эйден кивнул и полез в карман куртки. Достал пузырёк с прозрачной жидкостью, без этикетки или бумажки. Просто стекло и тёмная резиновая крышка. Я смотрела на него и не могла понять, должна ли я быть благодарна или напугана тем, что лекарство выглядит так, будто его перелили из другой тары.

— Бронхо-Вент, — сказал он, протягивая мне. — Пусть примет сегодня, одну чайную ложку. Уже завтра станет легче.

Я взяла пузырёк, но не убрала его, переводя взгляд с лекарства на Эйдена, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он смотрел на меня задумчиво, с лёгким непониманием в глазах. Вдруг его глаза расширились, словно он что-то резко осознал.

— Ах, точно. Выглядит до жути подозрительно, наверное. — Эйден сделал шаг ко мне, становясь почти вплотную. Я на секунду перестала дышать. Аккуратно забрав у меня из рук лекарство и не отрывая взгляда от моего лица, он аккуратно открутил крышечку, налил в неё немного и выпил. — У меня нет причин вредить тебе, Рен. Я не из тех, кто причиняет вред тому, кто спас мне жизнь.

Я застыла. Что? Я же сейчас не ослышалась, да?

— О чём ты говоришь? Спас жизнь?

Эйден вернул мне пузырёк, отошёл на шаг и приподнял футболку. Я тут же отвернулась.

— Что ты делаешь? — Если он сейчас же не остановится, я убегу.

— Это не то, о чём ты подумала. Посмотри на меня, — сказал Эйден с ухмылкой и оголил плечо, задрав футболку.

Я перевела взгляд на его плечо, стараясь не разглядывать подтянутый силуэт. На плече виднелся шрам от рассечения. Меня вдруг будто окатили холодной водой. Так это был он? Тот самый мотоциклист, которого я спасла, когда он истекал кровью на трассе, лёжа в полубессознательном состоянии.

— Ты! — Я ошарашенно смотрю на него. — Это был ты? Но почему ты не сказал сразу?

— Да как-то... не было подходящего момента. — Эйден опустил футболку. — Сэм подсказал, где тебя искать. Я не хотел пугать тебя, лишь отблагодарить. — Он опустил голову, делая виноватый вид. — Если честно, — он снова посмотрел мне в глаза, — я боялся, что ты не поверишь мне, если я скажу сразу. Что подумаешь, будто я просто хочу загладить свою вину или что-то от тебя получить взамен.

Я смотрела на него, тревога понемногу сошла на нет. У меня почти не осталось причин ему не доверять.

— Спасибо, Эйден.

— Слушай, может, как-нибудь выпьем?

Я хмыкнула.

— Может...

Эйден достал из кармана куртки ручку, подошёл ко мне, осторожно протянул руку. Я протянула свою в ответ. Он взял мою ладонь, повернул вверх и стал записывать свой номер. У меня по коже пошли мурашки: кончик шариковой ручки щекотал кожу.

Он кивнул и сделал шаг назад, пряча руки в карманы и сдерживая улыбку.

— Иди, тебя, наверное, уже заждались.

Я развернулась, сжав пузырёк в кулаке, и пошла к машине. Сев в пикап, положила лекарство на соседнее сиденье и завела двигатель. Гравий захрустел под колёсами, и свалка осталась позади.

Дорога до дома заняла минут двадцать. Я ехала почти на автомате, сворачивая на знакомые улицы, мимо старой церкви, мимо заправки, мимо домов, в которых горел свет. Я прокручивала в голове встречу с Эйденом. Он выпил лекарство на моих глазах, чтобы показать, что не навредит мне, и, самое странное, доверял сам. Рисковал, чтобы я ему тоже поверила. У меня не укладывалось всё это в голове, но одно я поняла для себя точно — Эйден меня заинтересовал.

Я навещала его в больнице на следующий вечер после той аварии, в свою смену. Он всё ещё был без сознания, а я, убедившись, что анализы в норме и ему больше ничего не грозит, оставила его своей коллеге. Я не запоминаю лиц людей, но хорошо помню имена и голоса своих пациентов. Но Эйден в ту ночь не проронил почти ни слова, а имя его узнать я не успела: он отключился почти сразу, как приехали медики.

Когда я подъехала к дому, бабушка стояла на крыльце, опираясь на перила. В её взгляде читалась усталость.

— Ты чего так рано? Сегодня не работаешь, что ли?

— Я отпросилась на сегодня, хотелось провести с тобой вечер, как в старые добрые. — Я подошла к ней, обняла за плечи. — Ты ходила к Саре?

— Да. Старая кляча совсем ничего не слышит. Пришлось зайти к ней, раз уж она не брала трубку. Я ей одолжила кофемолку вчера. Вот, — она потрясла вещицей перед моим лицом.

Мы прошли в дом, пахло куриным супом с лапшой. На плите стояла небольшая кастрюля. Бабушка, взяв из шкафа две тарелки, принялась наливать нам ужин. Я перехватила её руку:

— Садись. — Усадила её на кухонный стул. Достав из кармана пузырёк, поставила на стол. — Лекарство, — пояснила я.

— Откуда? Сэм выписал?

— Не совсем. — Я присела рядом с ней. — Я... мне помог один человек. Он работает в фармацевтической компании. У него был доступ к препарату. Он отдал его мне.

— Рен, — бабушка посмотрела на меня поверх очков, — это же не краденый?

— Нет, — соврала я. Последнее, чего мне бы сейчас хотелось — это врать ей, но я была уверена, что, узнай она всю правду, просто откажется принимать его. А этого я допустить не могу.

— Что за человек тебе его дал? — Во взгляде читалось много вопросов, но она задала только один.

— Полгода назад один парень попал в аварию на мотоцикле. Тот, кто его сбил, скрылся с места. Я проезжала мимо и заметила разбитый байк, чуть дальше лежал и он сам.

— Припоминаю что-то такое, кажется, ты мне про это рассказывала. — Бабушка подпёрла лицо руками, опираясь локтями о стол. Теперь она выглядела как маленькая девочка, с которой делятся секретом, с интересом слушая мой рассказ.

— Так вот... Сэм обратился к нему, а тот, узнав меня, решил отблагодарить. — Это была не вся правда, но рассказать больше я не могла. — Теперь поешь, затем прими одну чайную ложку. Должно стать легче уже завтра.

Когда мы закончили с ужином, я налила ей лекарство, и мы говорили о всякой ерунде. Бабушка шутила, что после такой романтичной истории знакомства мы с Эйденом должны пожениться, я отмахнулась, но она сказала, что перед смертью обязана понянчить внуков. Мы хохотали, разговаривали о том, что соседка Сара посадила цветы... Бабушка смеялась, шутила, а через час я заметила, как она дышит глубже, как её плечи расслабляются, а голос становится увереннее. Бронхо-Вент работал. Я чувствовала, как внутри разливается надежда. Если ей правда станет легче, я достану ещё. Не знаю как в этот раз, неважно — я сделаю всё, чтобы ей стало лучше.

=== догадка ===

Рен

Я захожу в приёмный покой и ловлю себя на мысли, что что-то не так. Обычно в вечернее время здесь тихо: только пара стариков с давлением и один мужик с больной рукой или ногой. Но сейчас в коридоре суетятся санитары, в углу сидит мужчина в порванной клетчатой рубашке. Голова его опущена, и он странно раскачивается вперёд-назад.

— Что здесь? — Я подхожу к медсестре, которая заполняет бумаги.

— Не знаю. — Кира поднимает глаза. — Привезли пятнадцать минут назад. Медики из неотложки сказали, на него кто-то напал на улице. Но он не говорит, не смотрит. Укушен вроде, но я не поняла — кем. Температура высокая. Мы отправили анализы в лабораторный корпус.

Я подхожу к пациенту. Он не поднимает головы, но я замечаю, как его пальцы сжимаются и разжимаются — слишком быстро, как при судороге. На шее — след от укуса, рваный, почти до мяса. Я наклоняюсь к нему:

— Вы меня слышите?

Он поднимает голову — и я отшатываюсь. Глаза у мужчины мутные, застланные белой пеленой, как у человека, который потерял зрение, но смотрит он будто прямо на меня. Он ничего не говорит, но его губы дрожат, будто он пытается что-то сказать. Я чувствую, как по спине пробегает холод.

— С ним нужно работать в изоляции, — обращаюсь я к Кире, — я не знаю, что это, но...

— Ты думаешь, это то, о чём говорили по новостям? — Медсестра испуганно смотрит на пациента.

— Что? Ты о чём...

В этот момент из коридора слышатся шаги, к нам подходят трое мужчин в белых костюмах. Не больничных, а таких, которые обычно носят в лабораториях. Один из мужчин держит в руках папку.

— Медицинская служба, — говорит он, даже не удостоив меня взглядом. — Мы забираем пациента.

— С какой целью? — спрашиваю я, вставая между ними и пациентом. — Он в состоянии шока, даже не говорит. Вы представитесь?

Мужчина с папкой смотрит на меня с лёгким раздражением:

— Это направление. Из Центра контроля инфекционных заболеваний. Он наш пациент.

Я смотрю на направление: подпись, печать — всё выглядит официально, но что-то в глазах этих стервятников меня напрягает. Чего они в него вцепились? Смотрят на меня не как на коллегу, а как на препятствие. Что, раз я медсестра, а не врач, у них есть право забирать моих пациентов?

— Он укушен, мы взяли анализы, — продолжаю я, — результаты ещё не готовы.

— Это не ваша забота, — отвечает он, — мы разберёмся.

Они забирают мужчину — двое других буквально выносят его из кабинета, и я смотрю им вслед. Кира пожимает плечами, но я не могу отделаться от чувства, что только что видела то, что не должна была.

— Так про какие новости ты говорила? Что стряслось? — Телевизор у нас дома уже неделю как сломан, и я никак не могу найти время отнести его в ремонт.

Кира поднимает на меня глаза. Женщина лет тридцати, уже не новичок в больнице, но сейчас она выглядит так, будто сама не знает, как всё объяснить.

— Вчера привезли ещё одного, с такими же симптомами. А сегодня утром я увидела по телевизору репортаж из соседнего города, где люди нападали на людей, как бешеные. Говорят, это какой-то вирус, но никто не знает точно.

Я смотрю на неё, пытаясь переварить услышанное.

— И что говорят власти?

— Говорят, что это единичные случаи, что всё под контролем. — Медсестра усмехается, но без радости. — Я работаю в этом отделении семь лет, Рен. И видела многое, но таких случаев не было никогда. А люди, которые забрали его... — Она замолкает, потом добавляет тише: — Они не из больницы. Я знаю почти всех, кто здесь работает, но этих никогда не видела. Даже если эти люди из инфекционного центра, лаборатория на все больницы в городе у нас одна. Я бы точно увидела их хоть раз.

Я выглядываю в окно и смотрю в сторону парковки, где стоит белый фургон — точно такой же, как тот, что я видела у колледжа, с тем же самым логотипом в виде буквы «Н». Где-то внутри меня что-то щёлкает — как пазл, который начинает собираться, хотя я ещё вижу не все картинки. Я потянулась рукой к шее, нервно потёрла её и подумала о баре. О том вечере, когда Мэтт сидел напротив, нагло улыбался и говорил что-то такое, что я почти пропустила мимо ушей. Тогда не придала значения, но сейчас его слова всплыли в голове так отчётливо, будто он стоял сзади и повторял: «Мой старик говорил, что "ХиллсФарм" ищет людей для испытаний. Платят хорошо. Может, они просто уезжают, чтобы заработать, а потом теряются».

«ХиллсФарм». Я видела этот логотип прямо сейчас и тогда у колледжа. Тогда подумала — лесники, санэпидемстанция, а сейчас поняла, что это просто не может быть совпадением.

— Ты в порядке? У тебя лицо побелело.

— Да, — отвечаю я. — Всё нормально.

Я разворачиваюсь и иду к посту, где уже стоит ночная медсестра — высокая женщина с уставшим лицом, которую я видела уже много раз. Она сменяет меня с вечерней смены на ночную. Мы быстро пробежались по списку: кто из пациентов требует внимания, у кого завтра анализы, кому изменили дозировку. Я записала данные в журнал приёма-передачи смены: сколько человек на посту, были ли происшествия. Принципиально записав инцидент с теми мужчинами, поставила подпись и пошла в раздевалку. Сняла халат, накинула джинсовую куртку, закинула сумку на плечо.

На парковке было пусто, стояла пара машин, включая мой пикап, но фургон уже уехал. Я села в машину, завела двигатель и выехала с парковки. Ехала на автомате, сворачивая на знакомые улицы, погружённая в свои мысли.

Когда я подъехала к дому, в окнах горел только свет на кухне — бабушка оставляла его, чтобы я видела дорогу, когда возвращаюсь поздно. Заглушив двигатель, выхожу из машины и тихо открываю дверь. Внутри было тихо, пахло старым деревом и едой, которую бабушка оставила на плите. Я сняла куртку, повесила её у входа и, стараясь ступать бесшумно, подошла к её комнате.

Дверь была приоткрыта, я заглянула внутрь: она лежала на боку, укрытая старым клетчатым пледом, и дышала ровно, глубоко. Я остановилась в дверях, просто смотря на неё, и внутри разлилось спокойствие. Вдох, выдох — грудная клетка поднималась и опускалась ровно. Лекарство работало. Эйден меня не обманул и правда помог, чему я была безмерно благодарна.

Тихо прикрыв дверь, поднимаюсь к себе и подхожу к столу, беру бумажку с номером Эйдена, который я переписала с руки. Пальцы набирают номер на старом домашнем телефоне. Мне необходимо обсудить с ним всё, что я видела.

— Алло? — Его сонный голос раздался в трубке, отчего у меня на миг перехватило дыхание.

— Привет. Я тебя разбудила?

— Нет. — У меня возникло ощущение, будто он подпрыгнул с кровати, голос больше не казался сонным. — Что-то случилось? Хорошие девочки в такое время уже спят. — Послышался смешок.

— Мы можем встретиться? Мне нужно с тобой поговорить.

Бар встретил меня привычным полумраком и запахом алкоголя. Я заказала себе вишнёвый сок, села за столик у окна и принялась ждать. Не представляя, с чего начать, просто прокручивала в голове всё, что видела за последние дни.

Эйден появился в дверях, нашёл меня взглядом и сразу двинулся в мою сторону. На его лице играла лёгкая улыбка. Он сел напротив и прошёлся глазами от моего лица к соку в моей руке.

— Не пьёшь алкоголь? — Он поднял руку, подав какой-то знак бармену.

— Обычно предпочитаю мыслить трезво. — Я разглядывала его с интересом, не решаясь заговорить о том, для чего позвала.

— Это похвально. Надо бы взять с тебя пример. — К нам подошёл официант, поставил перед Эйденом стакан с тёмной жидкостью, от которой я уловила запах спиртного. — Ну так что, — продолжил он, — у тебя всё в порядке?

Я заговорила не сразу. Сначала просто рассказала про того мужчину из больницы: как его пальцы неестественно двигались, как он смотрел на меня своими мутными глазами, когда я наклонилась к нему. Про людей в белых костюмах, про их документы, то, как они смотрели на меня. А потом, наконец, про Мэтта и то, что он говорил в баре, про фургоны с буквой «Н».

Эйден не перебивал, молча слушая. Я видела, как его челюсть сжимается, когда я упоминаю фургон, он будто перестал дышать на секунду.

— Я не знаю, что это за компания, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. Мне вдруг стало страшно, что мой собеседник решит, будто я спятила и ищу связи там, где их нет. Но его серьёзный взгляд заставил меня продолжить: — Но я видела тот же самый фургон у колледжа. Думаю, это не просто медицинская служба. Точнее, совсем не она.

Я замолчала, глядя на него. Мне нужно было, чтобы он сказал что-то, что развеет мои страхи. Чтобы он начал уверять меня, что я ошибаюсь и всего этого не существует. Но Эйден о чём-то думал, не говоря ни слова. Вместо этого он медленно выдохнул и убрал руки со стола, посмотрел на меня.

Я поняла, что сейчас он скажет нечто такое, что изменит всё.

— Опубликовано на сайте «Тёмная комната» с разрешения автора.