Пролог Я бегу по лесной чаще, не разбирая дороги. Ноги скользят по мокрой от мороси листве, лёгкие горят, в ушах — стук собственного сердца. Я знаю, что мне не следовало бы сейчас так громко бежать: нужно выровнять дыхание, замедлиться, оглядеться, но страх просто выключил мой мозг. Я не помню, сколько уже бегу, может, минут десять? Нет, я бы точно не смогла так долго и быстро бежать без остановки. Превозмогая ужас, я замедляюсь и прислушиваюсь. Звука погони больше не слышно — только ветер в кронах, но воображение дорисовывает рык, мерзкий металлический смрад и образ того, что гналось за мной. Оно не очень-то и было похоже на человека — скорее на нечто, что вообще не должно, по идее, иметь возможность двигаться, да и тем более так быстро. Когда адреналин отступает, я чувствую пульсирующую боль: рукав тонкой куртки порван и окрашивается красным в районе предплечья. Осматриваюсь, снимаю рюкзак и бросаю его у толстого ствола, следом снимаю куртку и разглядываю рану. Похоже, пока я перелезала через дыру в старом заборе в лесу, зацепилась за неё. Рана не настолько глубокая, как у пациентов, что поступали в мои смены после аварий, но видеть раны на других оказалось не тем же самым, что на себе. По крайней мере, у меня никогда не было больших шрамов, и, похоже, этот будет первым. Вид собственной крови вызывает во мне подкатывающий к горлу ком. Я отворачиваюсь, достаю из рюкзака свою рубашку, отрываю рукав и превращаю его в подобие бинта. Чёрт бы его побрал, кто это вообще был? Я видела его лицо — вернее, то, что от него осталось. Кожа на скуле была содрана до кости, глаза — мутные, белые, как у рыбы на прилавке. Он не моргал, вроде. Дышал ли? Не знаю. Помню только хрип и этот ужасный запах: тухлая вонь, смешанная с грязью и металлическим запахом крови. И то, как он двигался — рвано, резко, неестественно. Как вообще меня занесло сюда? Я просто приехала в лес, чтобы собрать образцы мицелия для задания по биологии, а потом планировала поехать домой. Моя машина осталась по ту сторону забора, бабушка наверняка уже ждёт меня к ужину, а я сижу тут и трясусь как осиновый лист. Нужно уходить, уже начало темнеть, и я хотя и знаю эти леса, но не настолько, чтобы выйти отсюда в кромешной тьме. Встаю, отряхиваюсь и плетусь в сторону дороги, делая крюк южнее от того места, пролезая через которое поранилась. Не хочу даже думать, где сейчас та тварь, но надеюсь, что осталась по ту сторону леса. Через какое-то время я выхожу к дороге, по которой примерно каждые полчаса проезжает одна или две машины. Выход из леса с этой стороны тоже ограждён алюминиевым забором в сетку, но при обстоятельствах, когда за мной никто не гонится, я спокойно могу его перелезть. Как раз в тот момент, когда я оказываюсь по ту сторону, на дороге показывается серебристый старенький «форд». Завидев меня, немолодой водитель замедляет ход, тормозит и выходит из машины. — Рен? Ты чего тут делаешь? Да ещё и в такой час, уже темнеет, с чего вдруг... Стой, что с твоей рукой? — Он осматривает меня, и строгость в его глазах сменяется беспокойством. Я сразу иду в сторону машины, когда понимаю, что это Сэм. Врач-терапевт, который работает в больнице Фоллс-Крика уже лет двадцать пять. В той же больнице я беру вечерние смены вместе с Мэйси. Он из тех, кто помнит меня ещё маленькой, когда я приходила туда с бабушкой. Когда-то они работали вместе. — Долгая история. Подбросишь до дома? — Я подхожу поближе, придерживая руку. — Садись, — кивает он. — И рассказывай. Сэм сел в машину, я последовала его примеру, и мы съехали на обочину. В салоне пахло кофе, лекарствами и кожей — будто этот запах въелся в сиденья за десятилетия. Я привалилась к спинке и на секунду закрыла глаза. Доктор указал взглядом на мою рану, затем открыл бардачок, выуживая оттуда небольшую аптечку — выглядела она так, будто повидала не одну войну. Я протянула ему раненую руку, и он аккуратно снял мою самодельную повязку. Ткань присохла к ране, и когда он отдирал её, я зашипела сквозь зубы, но не дёрнулась. Сэм достал флакон с перекисью, бинты и стерильные салфетки. — Сейчас будет неприятно, — сказал он без лишних эмоций, смочил салфетку перекисью и начал обрабатывать края раны. Я зажмурилась. Жжение было резким, как удар током. Я сжала зубы так сильно, что они скрипнули, и вцепилась здоровой рукой в сиденье. — Рен, почему я использую её только по краям? — не отрываясь от работы, спросил Сэмюель. Он был в курсе, что я прекрасно знаю ответ, но спрашивал, чтобы отвлечь. — Перекись убивает всё, включая живые клетки, — прошипела я. — Надеюсь, у тебя с собой есть физраствор. — Есть. Рана рваная, — продолжил он, смачивая другую салфетку физраствором, который достал всё из той же аптечки. — Это хорошо. Такие быстрее заживают, чем ровные, если правильно обработать. Сэм достал из кейса в аптечке иглу, тонкий шовный материал и пинцет, посмотрел на меня: — Шить буду. Обезболивающего у меня с собой нет, только новокаин в ампулах, но он не для такой раны — он для зубов. Справишься? Я кивнула. — Пять вдохов — я закончу, считай вслух. Раз, два... — Он начал шить. Я чувствовала каждое прикосновение иглы: острое, тянущее, но не такое болезненное, как показалось сначала. Сэм работал быстро, уверенно, пальцы двигались как часы. Он делал стежки через равные промежутки, чуть натягивая края, чтобы они срастались правильно. — Почти закончил. — Он наложил последний стежок, завязал узел, откусил нить и наложил бинт. — Готово. — Спасибо, — сказала я хрипло. — Теперь рассказывай. — Я гуляла в лесу... Потом перелезала через забор, чтобы обогнуть лес и выйти со стороны дороги. Пока перелезала, зацепилась рукой, порвала вот, — начала я. — Гуляла в лесу, — повторил он без интонации. — В лесу, в двадцати минутах от города, в тридцати от твоего дома. С такой раной и таким лицом, будто тебя преследовал сам Сатана. — Я не без цели туда поехала, — продолжила я. — Нам в колледже задали на дом изучить мицелий. Ну, грибницу. Отцовский пикап оставила у обочины с западной стороны дороги, ушла в лес, собрала образцы. Когда возвращалась к дороге, услышала звук. Сначала думала, что белка или ещё кто. Но... — Я запнулась. Рассказывать Сэму, что за мной гналось нечто, напоминающее человека, которого перекрутило в мясорубке и выплюнуло в болото, было бы глупо. Да и как это объяснить? «Слушай, я видела человека, который двигался, хотя должен был лежать в морге»? Он подумает, что у меня сотрясение. Или я действительно сошла с ума? — Что-то напало на меня, — выдавила я наконец. — Я не видела, что именно. Просто услышала и побежала. Доктор молчал, переваривая мои слова, прокручивая в голове какие-то свои мысли. Затем завёл двигатель и выехал с обочины. — Что ж, думаю, ты просто испугалась зверя, в наших лесах их немало водится. В следующий раз не суйся в лес в одиночку, у меня тоже бывают выходные, одной в лесу небезопасно. За твоей машиной завтра заедем. — Мэйси сегодня на смене в больнице. Я бы взяла её с собой, но в последнее время у нас не совпадали графики. Сэм хмыкнул себе под нос, следя за дорогой. Спустя примерно двадцать минут мы уже въехали в город, и я сразу поняла, что что-то не так. Обычно в это время на улицах не так оживлённо, а сегодня люди бегали, кричали. У одного из домов стояла бригада скорой помощи, санитары в форме заносили носилки. На лице у того, кто лежал на них, я не увидела ни крови, ни ран, но он дёргался так, будто его бил ток. Доктор снизил скорость, присматриваясь: — Опять кто-то подрался? От этой чёртовой банды отморозков в этом городе постоянно какие-то неприятности. Почему полиция сидит сложа лапки? Петляя по улицам, Сэм не прекращал возмущаться «этими бандитами», пока не свернул на улицу, на которой находился мой дом. — Рен, — сказал он тихо, но от его тона я вздрогнула. — Не выходи из машины. Слишком яркий для вечерних фонарей свет ударил в глаза. Я зажмурилась. Сейчас крики людей слышались отчётливее, ощущалась суматоха, послышался вой сирен пожарных машин. Сэм съехал с дороги в сторону и притормозил. Я разлепила глаза и увидела до ужаса разгоревшийся, колышущийся пламенем дом. Мой дом. Бабушка...