Говорили в деревне: нельзя по вечеру на кладбище ходить. Особенно в такие дни, когда тоска словно руками давит на грудь, когда сама душа рвётся наружу и слышен её тихий зов — в шелесте сухих травинок под ногами, в карканье одинокой вороны, да в потрескивании старых веток, будто кто-то ходит следом, да не хочет себя показать. Старухи, что пожили да повидали, учили: не берите с погоста ничего. Ни веночка, ни пуговки, ни камешка, ни тем более — монетки или крестика. Всё, что принесено — мёртвым и отдано, а уж забрать — всё равно что с покойника последнюю рубаху сорвать. Заберёшь — и они за тобой придут. Не со злобой, а с тоской. Обидятся. Станут по ночам приходить, да забирать обратно. А ещё говорили: не ешь на кладбище и не сиди на могиле — там живущим не место, дабы не спутались души, не потянули с собой. — Души, — говорили старики, покачивая головами у печки, — вечером выходят. Сходятся, кто где лежит. У каждого — своя боль, своя память. Не тревожь их. Не мешай им скорбеть, как и ты скорбишь. Не ройся среди мёртвых, коли сам живой. Но Дуня, тётка старая, нелюдимая, с лицом будто из сухой земли слепленным, — не верила в эти разговоры. Или верила, да делала вид, что нет. Она в деревне слыла женщиной тихой, но с характером упрямым. Тихо скажет — а с места не сдвинешь. Жила одна, с тех пор как племянник её, Коленька, погиб. Был он ей как сын — родного-то не нажила, а его с малых лет пестовала, растила, поила-одевала. Сам он к ней прикипел — "матушка моя вторая", — говорил. А как погиб — на работе, под завалом, — так и осталась Дуня, как сухой пень без корней. Каждый день к нему ходила — на кладбище, за берёзовую рощу, туда, где кресты вросли в землю, как рёбра давно уснувшего великана. Ходила и днём, и в дождь, и в мороз. А в тот день, что случился, не стерпела до утра. Солнце уж садилось, в небе налилось багровое пятно, и лес дышал как зверь — глухо и ровно. Дуне всё казалось, что если не дойдёт до могилы нынче, — то сердце её не выдержит, не утихнет стон в груди, не уснёт она, не успокоится. Перекинула на плечи шаль, что пахла сухими травами, натянула сапоги и пошла. Свернула с дороги, привычно, будто ноги сами знали куда — по тропке узкой, еле заметной, меж ржавых кустов и темнеющих деревьев. Листья уже лежали под ногами, хрустели, как старые письма. Кладбище стояло на пригорке, глухое, заброшенное. Ветра там не было — только тишина, словно кто-то держал лес за горло. Когда она вошла за калитку — петля скрипнула, как кто-то вздохнул тяжко, — всё вокруг стало будто чужое. Надгробья в сумерках были похожи на перекошенные спины, кресты — как копья, оставленные в грязной земле. Казалось, будто она зашла в мир, где время не идёт вперёд, а только стоит, застыло, как замёрзшая вода. Она добралась до его могилки — аккуратной, ухоженной, как и всегда, — опустилась на корточки, погладила мрамор, вытерла с плиты мокрые листья, прижалась лбом. — Ну, родненький мой… Прости, что не днём пришла. Знаешь ведь, как мне тяжко… Всё одно, как в первый день. Не забыла я тебя, не отвыкла. Говорила долго — про всё, что за неделю стряслось, про курицу, что снова снеслась вон в углу, про соседку, что опять ругалась с почтальоном. Слёзы текли, смешивались с пылью, с листвой. А потом, когда встала, что-то сжало грудь, будто рука — не своя, не людская — схватила изнутри. Воздух стал вязким, как мёд, но без сладости. Пошла к родительским могилам — к матери, к отцу, к сестре. Поправила венки, поправила кресты. И уже на спуске, у самого края, почувствовала, как чей-то взгляд обжёг затылок. Повернулась. Не сразу — будто сама себя уговаривала не делать этого, но всё ж повернулась. И застыла. У ворот, у самой чугунной арки, стоял он. Коля... В том самом чёрном костюме, в котором хоронили. Белая рубашка, заложенные руки. Лицо — родное, знакомое, но что-то было не так. Глаза — не его. Тёмные. Глубокие. Как пруд в полночь, в котором кто-то живёт на дне и смотрит вверх. Он не шёл, не махал, не звал. Просто стоял. Смотрел. Ни укор, ни ласка — как будто ждал. Дуня не закричала. Ни слова, ни вздоха. Только внутри что-то оборвалось. Холод, как от земли, прошёл по ногам. Она попятилась, оступилась, побежала, не помня, как с пригорка слетела, как цеплялась за кусты, как упала, как ползла. Дом её встретил тишиной. Кинулась к двери, заперлась на крючок и щеколду, раскидала соль у порогов, зажгла все лампадки. Всю ночь стояла на коленях, читала молитвы, шептала: — Не хотела… не нарочно… прости… не знала, что потревожу… Наутро никто её не видел. Только вечером соседка сказала: — Видала, окна её покрывалами завешаны, будто прячется от света. С тех пор Дуня на кладбище не ходила. Ни днём, ни вечером. Ни на Пасху, ни в родительский день. Сама с собой всё чаще заговаривала — тихонько, шёпотом, будто рядом кто-то есть, кому надо объясниться. Плела венки из сухих трав и складывала их у двери, будто кто-то должен их забрать. Смотрела в окно долго, не моргая, словно ждала кого-то. Или — чего похуже. А когда кто-нибудь из редких соседей заходил справиться о здоровье, — Дуня начинала было рассказывать, сбивчиво, запинаясь, но глаза отводила, будто не ей рассказывать, будто не она там была, и не она теперь живёт с этим в доме, где по ночам скрипят доски и пахнет сухой землёй. Так в деревне и начали болтаться о том случае. Кто-то шептал, что покойник и впрямь явился, — чтоб забрать свою. Кто-то говорил, что умом она тронулась, горе её скосило, вот и блазнится ей на фоне тоски да одиночества. А самые старые шептались на лавочке у колодца: — Черти с ней играют. Знали, кого за живого принять. Сильная она — вот и пробуют. А в лесу тишина... Только в рощице у кладбища бывает, слышат по вечерам шаги. Неторопливые. Старческие. Одна пара. А потом — вторая. И кто-то, будто бы женским голосом, бормочет: "Я же говорила тебе… не выходи… рано ещё… пусть подождёт…". Как деревня стихнет, как ночь ляжет на крыши — держись подальше от калитки, что ведёт к усопшим. В ту пору мёртвые идут — не за злом, а за тоской, что живые о них носят. Но ежели ты сам ступишь на ту тропу — смотри в оба: не один вернёшься. А кто с тобой придёт — не всякому имя знаешь. И не всякому облик свой…