В деревне Звягино жила простая женщина — Зинаида, но никто по паспорту её не звал. Для одних она была Зинкой, для других — Зиночкой, а кто и просто крикнет с огорода: «Эй, Зин!» — и дело с концом. Деревня у них была маленькая, домов двадцать от силы. Зато люди — что надо: один другому не даст пропасть. Все друг дружку знали: кто с кем живёт, кто где гуляет, у кого корова отелилась, а у кого — дрова закончились. Зинка жила с мужем Генкой, да трое ребят у них было — девка да два пацана. Работящая она была, что пчела. С утра — бельё в корыто, да бегом к речке: полоскать, отжимать, да обратно тащить, по колено в глине. Потом за огород, за скот, за дом — круговерть, а не жизнь. Да не жаловалась. Генка, царствие небесное, всю тяжёлую работу на себя брал: и мясо заготовить, и крышу подлатать, и двери починить. Мастер был, каких не сыщешь. А потом война. И как по весне зацвела черёмуха, так и принесли бумагу. Похоронку. Генка погиб. Без тела, без гроба. Только слова на бумажке — и пустота. Зинка с тех пор не своя стала. Ходит по двору, а глаза — как сквозь дымку. Всё шепчет, всё зовёт: — Генка... Геночка... Вернись, родимый... Ну как же я одна-то? Дети к ней жмутся: — Мам, а тятя где? А она — глаза вытерла, губы закусила: — В город он уехал, дети. По делам. Скоро вернётся, — выдавит, а самой бы хоть в подушку зарыться, да выреветься. Только разве можно? Дитки же. Ушёл Генка, а жизнь осталась. Соседки-то её жалели, по-своему, по-женски. То Манька с соседнего конца заглянет: — Зин, ну ей-богу, не губи себя. Хошь, я скотину выведу? У меня всё одно день свободный. Или Варя, молча молока принесёт в банке, ещё тёплого, с пенкой. — Давай, детишкам — на кашу. Да и мужики деревенские помогали кто чем мог. Один дров подбросит, другой — гвоздь в забор вобьёт. И хоть не замещали ей Генку — да человеческое участие она чувствовала. А она всё равно — как будто по ту сторону жизни жила. Вроде бы и тут, да не здесь. Подружки — те, что по лавкам вечерами сидели, крючком вязали да сплетничали — не раз уговаривали: — Зинка! Да ты чего? Нельзя ж так убиваться! Оно, понятно, горе... Но не до такой же степени. Черти — они ж не дремлют, питаются тем горем, как мухи на мед лезут. — Ай, девки, — вздыхала Зина, — а что ж я дитяткам-то скажу? Малые ещё, всё отца ищут. Говорю им — в город уехал, да его всё нет... Они и плачут, и висят на мне, всё тятю да тятю зовут... Так время шло. Понемногу Зина будто бы оживала. Сад сажала, детей в школу собирала, на речке бельё стирала — по-прежнему, корыто таскала на коромысле, спину рвя, но без жалоб. Только по вечерам, когда детишки спать ляжут, она тихонько сидела у окна, глядя в сторону леса, куда Генка частенько ходил по грибы. В один такой день, в середине июня, собралась Зина с утра за ягодами. Детей накормила, сарай закрыла, корову напоила. — Сбегаю, ребятки, за глубянкой вам сладенькой. Порадую хоть вас, чай попьем вместе! И ушла. Лес был тёплый, пах мхом и сырой корой. Глубянка попадалась крупная, румяная, только успевай срывать. Зина шла всё глубже, на корточках ползала, рубаху испачкала, да и не глядела — не до того. И тут — голос. Тихий, будто из-за спины. Родной до озноба: — Зиночка... Она замерла. Сердце как птица в клетке — хлоп! хлоп! И — застыло. Повернулась. А впереди — мужик. Спиной стоит, вроде бы Генка. Фуфайка та же, штаны залатанные, сапоги вон — как те, что сушила у печи. — Генка?! — сорвалось с губ. — Генка, живой?! Кинулась к нему. Слёзы, хрип в горле, как будто душа наружу рвётся: — Живой, Генка, живой ты мой... Ой, господи, да я ж тебя каждую ночь звала, думала — помрёшь да услышишь... Он обернулся. Лицо бледное, как снег. Глаза мутные, будто речная вода стоячая. А губы синие, обветренные. — Зиночка, — говорит, — ты звала. Долго звала. Я вот и пришёл. За тобой. - и протянул он ей руку. И тут будто воздух стал ледяной, шорохи со всех сторон, вороны вдруг закаркали где-то, и ягоды в корзине — как будто скисли в один миг. Зинка только ахнуть и успела. И исчезли они в лесу, вдвоём, шаг за шагом, медленно, будто вода в землю уходит. С тех пор никто Зинку не видел. Искали, звали — только корзинку нашли под ёлкой. Глубянка в ней — кислая, тёмная, уже бродит... А в деревне пошёл слух. Старые бабки шепчут, а молодые мамки детям на ухо: — Не зови покойников. Не шепчи во сне. Не держи в себе тоску — черти за нею придут. И заберут. Балуются они так... А трое Зинкиных так сиротами и остались. И глядишь, как идут по улице, держась за руки — такие же, как мать: тихие, светлые. Словно каждый из них что-то знает, да сказать не может.