Тёмная комната

Февраль 1959 года дышал морозом, от которого ломались рельсы и звенело в ушах, как от удара. В составе лыжной секции Уральского политехнического института шли девять человек — студенты с оловянными глазами и лыжами, смазанными салом. Их старший, Игорь Дятлов, был человеком педантичным: маршрут согласован, запас продуктов рассчитан, все карты лежали ровными веерами в рюкзаке. Погода доверять не обещала — но они уже прошли половину пути, и в их юных телах жил тот наглый холодок бессмертия, который живёт только в двадцати с чем-то лет. Вечером двенадцатого февраля палатка встала на склоне Холатчахль. В интервью — так называли студенты продольную ложбину у подножия горы — они тянули жребий, кому идти в разведку, ели сало, смеялись. Один из них, Юрий Дорошенко, писал в походном дневнике: «Устав насквозь, решили устраивать ночлег прямо на склоне, чтобы утром не терять высоту». Решение, за которое холод потом возьмёт плату. В часовом диапазоне между первым и вторым часом ночи что-то произошло. Вот здесь документальная ткань обрывается, и начинается то, от чего у следователей холодело в затылке. Палатка была разрезана изнутри — двумя ножами, сверху вниз, в той части, где уходили из неё люди. Босые ноги в валенках на ощупь в темноте не найдёшь за секунды: они искали обувь, кто-то успел напялить один валенок на правую ногу, левый остался в палатке. Следы на снегу читались потом как азбука морзе: восемь пар ног, босых, почти босых, в один валенок и в носок — уходили вниз по склону, мерно, шагах в двадцати друг от друга, к кедру на опушке леса. Ни следа борьбы. Ни крика, услышанного кем-то. Они уходили из тёплой палатки в минус тридцать, как будто их оттуда выгнало нечто, страх перед чем был сильнее страха замёрзнуть. У кедра, метрах в полутора от земли, на дереве сохранились ветки, обломанные с куста — кто-то лез. Вокруг — остатки кострища, два часа горевшего огня. Рядом, в складках снежной ямы, найдут потом двух Юриев — Дорошенко и Кривонищенко — раздетых до белья. Известный на весь мир парадокс: у замерзающих в последний час бывает жар в теле, и они снимают с себя одежду. Но вот что холоднее любого парадокса: если бы у костра им было тепло, зачем раздеваться? Если было холодно — зачем раздеваться? Ответ холоден, как сам склон: их одежда лежала рядом, сложенная. Кто-то, по всей видимости, раздевал их уже после того, как они перестали дышать. Тела остальных трое нашут по весне, когда лёд сядет и обнажит овраг: у Дубининой — перелом основания черепа без единой внешней раны, рёбра сломаны с силой, которую следователи сравнили с ударом машины, только машины в овраге не было. У Золотарёва — глаза вырваны. У Тибо-Бриньоля — компрессионный перелом основания черепа и деформация лица, характерная для удара с большой силой. У Смольникова — мягкие ткани лобной части, характерный след. А у Дятлова, при всех найденных потом экспертизами повреждениях, — совсем ничего, кроме ссадин, что для трупа на склоне зимы обычнее всего. Следователь прокуратуры Иван Иванов, который потом полжизни провёл в архивах по этому делу, писал в личных записях: «Я один из первых был на месте происшествия. Я сам лично осматривал и палатку, и тела, и вершины вокруг. Никакого лавинного следа не было — снег лежал ровным монолитом, не тронутым ни лавиной, ни взрывом. Но я подтверждаю факты — люди покидали палатку снизу вверх, через разрез, спешно, без обуви». Официальное заключение из 1959 года — три слова, от которых до сих пор зябко: «Стихийная сила, преодолеть которую люди были не в состоянии». Какая именно сила — не уточнялось. То, что вы прочли, — это факты. Дело писано бумагами, хранится в архивах, сверялось журналистами и следственными комиссиями многократно. А вот версии — лавина, шаровая молния, испытания, ветер снежной доски, паника — каждая объясняет часть фактов и не объясняет остальное. Так и осталось: перевал, на котором они встали на ночь, позже получит их имя — перевал Дятлова. Гора Холатчахль в переводе с мансийского означает, по одной из версий, «Гора мертвецов». Имперская правда этого места проста: иногда мы не узнаём, что убило. И это — самый страшный момент во всей истории, потому что он означает: оно может не остаться никаких свидетелей.