«Итак, Дэниэл, мой дорогой племянник. Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых, а всё моё имущество, дела и бумаги перешли к тебе по наследству согласно моему завещанию. Я знаю, ты этому не рад, и не столько даже потому, что, смею надеяться, горюешь о моей кончине, сколько потому, что ведение бизнеса и коммерция никогда тебя не привлекали. Знаю, научные штудии куда ближе твоему сердцу, однако, как тебе известно, обзавестись семьёй я так и не удосужился, а теперь уже вряд ли успею, какой бы там срок ни отмерила мне Судьба до моего смертного часа. Ты, таким образом, остаёшься ближайшим моим родственником – и единственным любимым, – так что только тебе одному я могу завещать всё, что имею. Сознавая эту простую истину и испытывая некоторую вину перед тобой, я решил начать вести этот дневник, который, как я надеюсь, поможет тебе на первых порах, когда ты вступишь в наследство. Здесь я буду записывать советы для тебя, описывать значимые события и всё прочее, что посчитаю полезным. Надеюсь, благодаря этим запискам тебе будет легче в урочный час принять дела и освоиться с неприятными для тебя обязанностями.» Дэниэл Сэнд откинулся в кресле, оторвавшись от чтения. Хотя в последнее время они и редко общались – обучение в Университете, а затем и начало академической карьеры занимали всё время Дэниэля, – смерть дядюшки стала для него потрясением. А наследство – скорее неприятным сюрпризом. На самом деле, ничего удивительного, если дать себе задуматься, в этом не было. Дядюшка Энди никогда не жаловал прочих родственников, а своей семьи у него, убеждённого холостяка, не было. Вот только последнее, о чём когда-либо думал Дэниэл, – это деньги его дяди. Ему самому вполне хватало завещанного отцом. И всё же вот он тут, разбирает бумаги дядюшки, к своему неудовольствию. Любой другой из родственников, уверен был Дэниэл, подошёл бы для этого куда лучше. Дэниэл вздохнул и вновь склонился над случайно обнаруженным в ящике стола дневником. Возможно, эти записи помогут пролить свет на обстоятельства смерти дядюшки. Общественности было объявлено о смерти в результате внезапной болезни, но недуг тут имел место быть разве только душевный. Дэниэл снова вздохнул, в очередной раз пожалев, что не поддерживал с дядей связь. Будь он рядом, быть может, дядюшка не решил бы свести счеты с жизнью. А теперь, чтобы хотя бы просто понять причины его поступка, остаётся надеяться только на этот дневник… Дэниэл устало потёр переносицу. Он перебирал бумаги покойного весь день и только поздно вечером наткнулся на дневник. От чтения при свете керосиновой лампы уставали глаза, но электрическое освещение было в старой конторе только на первом этаже и снаружи. Утро вечера мудренее – решил он. Лучше продолжить изучение дневника завтра, на свежую голову. В конце концов, хоть кое-кто и считал их с дядюшкой похожими, как минимум одну ошибку своего родича Дэниэл повторять был не намерен: дома его ждала очаровательная молодая жена. При мысли о Мэри на лице молодого человека сама собой появилась улыбка. Они поженились совсем недавно, и Дэниэл всё никак не мог поверить своему счастью. Смешно сказать, когда-то он, подобно дядюшке, считал женитьбу напрасной тратой времени, а теперь Мэри стала для него всем. Красивая, умная, энергичная девушка из хорошей семьи, с которой он познакомился на случайно посещённом им светском рауте, мгновенно очаровала интересовавшегося до того лишь наукой и книгами юношу. О, как рад он был теперь, что друзья уговорили его прийти на представлявшийся ему тогда бессмысленным званый вечер! Мысль о том, что он мог так и не встретить свою Мэри, поистине ужасала! «Решено, оставлю дневник на завтра. В конце концов, спешить некуда.» Дэниэл положил толстую тетрадь в кожаной обложке обратно в ящик стола, в котором её нашёл, и поднялся. На мгновение мелькнула мысль о странном знаке, нацарапанном на дне ящика, – кажется, он видел мельком что-то похожее, когда пролистывал дневник, – но тут же исчезла. «Завтра, всё завтра!» Погасив лампу на столе, он вышел и, тщательно заперев контору, поспешил домой. В следующие несколько дней, однако, времени на чтение дневника у него почти не оставалось. Работа в конторе занимала его до самого вечера, и лишь после закрытия, когда немногочисленные работники расходились по домам, удавалось выкроить часок для дядюшкиных записей. Хотя они были полезны, а местами даже увлекательны, надолго Дэниэл за ними не засиживался – ведь каждый вечер дома его ждали объятия лучшей женщины на Земле. Конечно, он отчасти жалел, что не может выделить больше времени для чтения дневника. Одни лишь дядюшкины заметки о делах фирмы уже были бесценны, значительно облегчая работу на непривычном поприще. Тонкости торговых операций, организационные моменты, советы по обращению с партнёрами и персоналом… Чего стоили только рекомендации относительно работников фирмы! «Ты можешь всецело доверять мистеру Прайсу в вопросах финансов, – писал дядюшка. – За всё время, пока он работает на меня (а это уже более десяти лет), он не украл у меня ни цента. Это, как ты понимаешь, для бухгалтера – дело почти невероятное.» Мистер Прайс был долговязым суховатым человеком почтенного уже возраста, с пальцами, покрытыми въевшимися пятнами от чернил. Его водянистые, почти бесцветные глаза казались холодными, как у рыбы, но зато улыбка была неожиданно тёплой. Помощь этого человека в делах была неоценима. Его советы, к которым, не будь рекомендаций дядюшки, Дэниэл вынужден был бы относиться с большей осторожностью, сэкономили немало времени и, вероятно, денег. К тому же, когда неловкость первого знакомства осталась позади, бухгалтер оказался просто приятным во всех отношениях собеседником. – Опять сидите допоздна, Дэниэл? – говорил он с улыбкой, прощаясь по вечерам. – Разве вас дома не ждут? Я бы на вашем месте, имея красавицу-жену, не задерживался бы в пыльной конторе ни на одну лишнюю минуту. – Поверьте, Оливер, я охотно поспешил бы домой, но нужно просмотреть ещё пару бумаг. Будьте уверены, оставаться дольше необходимого у меня намерения нет. Ещё одним не менее полезным человеком из дядюшкиного штата был шкипер, мистер Петтерсен. Дядя писал о нём так: «Петтерсен – старый морской волк. Он начинал ещё при моём отце, юнгой. Теперь он водит «Счастливый случай», и знает и корабль, и морские маршруты лучше кого-либо. Ты можешь доверить ему судно и груз – он не подведёт. У него, конечно, есть скверная привычка уходить в запой после каждого рейса, но пусть это тебя не беспокоит. В море он не пьёт и за месяц до отправления всегда трезв, как стёклышко.» Внешность Петтерсена полностью соответствовала дядюшкиной характеристике. Был он мужчиной крепким и кряжистым, его обветренное лицо украшали густые старомодные бакенбарды, чуть тронутые сединой. При нём всегда была трубка, которую он редко курил, но вечно или вертел в руках, или держал во рту. Дэниэла в качестве начальника принял с добродушной симпатией, но без панибратства. Показывая ему «Счастливый случай» – переоборудованный китобой, принадлежавший дядюшке, – говорил о судне с нотками отеческой заботы: – Корабль старый, конечно, но в хорошем состоянии. Прослужит ещё долго, если не скупиться на обслуживание и ремонт по необходимости. Машины бы заменить, для улучшения хода, но в общем они ещё тоже рабочие, так что дело не срочное. Дядюшкин дневник оказался настоящим кладезем полезной информации во всём, что касалось бизнеса, и не только его. Дядюшка не скупился и на житейские советы. Не всем из них, разумеется, Дэниэл намерен был следовать – от подробных отзывов о том или ином борделе, например, ему было мало пользы. Главных же надежд Дэниэла дневник пока не оправдал – на его страницах ему так до сих пор и не удалось найти ни малейших зацепок относительно причин, побудивших дядю покончить с собой. Дэниэл, впрочем, читал эти записи не только как исследование, справочник или манифест последней воли усопшего. Для него написанные убористым дядюшкиным почерком строки стали последней связью с человеком, которого, как к своему удивлению понял Дэниэл, ему не хватало. К тому же дневник дядюшки был сам по себе интересен. Изложив все основные советы в области бизнеса, дядя принялся делиться прочей жизненной премудростью. В подтверждение своих мыслей он приводил примеры из личного опыта – своего и своих многочисленных знакомых. Рассказы о путешествиях, различных курьёзных случаях и передрягах, в которые оказывался втянут дядюшка или кто-то из его приятелей, могли легко составить конкуренцию любому авантюрному роману и не на шутку увлекли Дэниэля. Ставшие ежевечерними чтения ему пришлось на время прервать в начале сентября. Мэри внезапно заболела, и её состояние занимало все мысли Дэниэля. Виновницей эпидемии мигреней, поразившей город, скорее всего была какая-то бацилла, завезённая с товарами из тропических стран. Заболевание, кажется, было не опасным, но переносилось тяжело. Мэри мучалась от слабости, тошноты и непрекращающихся головных болей, плохо спала. Никакие лекарства и обезболивающие – даже опиумная настойка – не помогали. Страдания жены терзали Дэниэля, как свои собственные. Он полностью забросил изучение дневника, почти не появлялся в конторе, оставив все дела на Прайса, ежедневно ходил в аптеку за новыми препаратами. Решение нашлось в один из таких визитов. – О, мистер Сэнд, добро пожаловать! – Аптекарь встретил его неожиданно широкой улыбкой. – А у меня для вас хорошие новости! Надежда озарила хмурое лицо Дэниэля. – Неужели?.. – Да-да, похоже, нашлось средство. Не лекарство, возможно, но облегчает симптомы. Уже нескольким моим клиентам помогло. Средство, конечно, несколько нестандартное… – Что же это? – Вы удивитесь: благовонная смола. Её дым облегчает головные боли и помогает уснуть. Прежде применялась в качестве лёгкого релаксирующего средства. Пользовалась небольшим спросом, в основном как экзотический товар. Кто же знал, что она окажется таким эффективным против этой нашей новой хвори! – Удивительно… – изумлённо и недоверчиво пробормотал Дэниэл. – Чего только не случается! У меня ещё осталось немного, я вам взвешу. Но, вообще-то говоря, это я должен к вам за ним приходить. Это же ваша фирма – одна из немногих, которые возят к нам эту редкость. Благовония помогли. Маленькие белёсые комочки застывшей полупрозрачной смолы с обилием каких-то органических включений тлели, источая терпковатый и немного резкий аромат. Дэниэл смутно припоминал, что уже приносил их Мэри в качестве гостинца с работы около месяца назад. Тогда запах ей не понравился, и он выбросил оставшееся. Теперь же фимиам помогал ей от мигрени. В первую же ночь ей наконец удалось спокойно уснуть. Её жизнерадостная улыбка поутру была самым прекрасным, что Дэниэлю приходилось видеть в жизни. Выждав ещё пару дней и убедившись, что кризис миновал, а Мэри становится всё лучше, Дэниэл вернулся к работе в конторе. Первые дни после возвращения пришлось полностью посвятить тому, чтобы заново вникнуть в дела фирмы, но наконец всё вошло в привычную уже колею, и однажды вечером он впервые за эти дни вновь открыл дядюшкин дневник. Даты в дневнике были всё ближе ко дню дядюшкиной смерти, и записей оставалось уже немного. Дэниэл приступал к их чтению с некоторым внутренним трепетом. «К стыду своему должен признаться, что впервые посещаю порты на одном из старейших и прибыльнейших наших торговых маршрутов. Мой отец в своё время так надёжно настроил его работу, а наши сотрудники – так умело справлялись с текущими операциями, что моё присутствие на местах попросту не требовалось. Не требуется, по правде говоря, и сейчас. Мне просто стало любопытно своими глазами посмотреть на те экзотические места, откуда мои подчинённые годами возили товары, приносящие мне изрядную прибыль, но где сам я ни разу не был. Местные тут, на юге, – совершенно другой народ. И дело даже не в индейской крови, примесь которой видна невооруженным взглядом у каждого второго, если не у каждого первого. Дело в общем отношении к жизни. Тогда как у нас, на севере, всюду деловая суета, все вечно куда-то спешат по многочисленным делам, тут царит безмятежность и какая-то ленивая неторопливость. Всё делается неспешно и без суеты. Сперва это может раздражать, но, привыкнув, даже начинаешь находить в этом своеобразное очарование. «Ты уже давно опоздал, – говорит местная поговорка, – не спеши.» Надо признать, что-то в этом есть… Возможно, дело в местном климате. Ещё только начало весны, но днём уже невыносимо жарко. И всюду мошкара и комары. Удивительно ли, что местные предпочитают не удаляться от дома без необходимости и могут часами просиживать на крыльце, отгоняя докучливых насекомых дымом ароматных смол? Эту смолу здесь жгут повсеместно, буквально каждый камень, дерево и дом ею пропахли. Её, кстати говоря, мы тоже закупаем для продажи, хотя большим спросом на севере она не пользуется. Да если бы у нас она была хоть вполовину так популярна, как тут, я уже давно стал бы миллионером!» Следующие пару абзацев дядюшка не без юмора рассуждал о том, как бы он распорядился заработанными на торговле благовониями миллионами. Дэниэл с улыбкой читал об этих по-юношески честолюбивых – хоть и несерьёзных – планах и с лёгкой грустью вспоминал энергичный и весёлый характер дядюшки. В то же время он не мог не опознать в описанных благовониях то самое средство от мигрени. О лекарственных свойствах смолы, впрочем, в записках дядюшки не было ни слова. Видимо, он о них тоже ничего не знал. Успокоившись, что никак не смог бы получить необходимых для облегчения страданий Мэри сведений из дневника, даже прочти он его ранее, Дэниэл перешёл к следующей записи. «Ещё одной заметной чертой местных являются их суеверия. Я уже упоминал, что многие из них индейских кровей, и это очевидно сказывается не только на их внешности, но и на мировоззрении. Местные жители чрезвычайно суеверны и, я уверен, в массе своей язычники. Далеко не в каждом поселении здесь ты увидишь церковь, зато во всяком отыщется языческое капище. Обустроенные в пещерах или на вершинах гор и холмов, эти места – табу для приезжих. Хоть, кажется, и не для всех. Наблюдая за командой «Счастливого случая» в ходе нашего путешествия, я начал замечать, что некоторые из них удивительно хорошо ладят с аборигенами. Подозреваю, что уж они-то допущены к таинственным обрядам в местных святилищах. Подкрепляет мои подозрения примеченная мною деталь: у всех обративших на себя моё внимание наших моряков одинаковые татуировки в основании шеи. Они маленькие и грубые, их легко спутать с родимыми пятнами, но если приглядеться, можно увидеть сходство их с примитивными орнаментами на старинных изделиях местных: что-то похожее то ли на кривоватую звезду, то ли на раскинувшего в стороны лапки паука. Когда я спросил об этом Петтерсена прямо – у него тоже есть татуировка, – он отговорился моряцкими обычаями, но я видел, что он темнит. Зная своих людей, думаю, дело тут вовсе не в религии, а скорее в устраиваемых язычниками оргиях. Моряки во все времена были падки на доступных женщин, выпивку и прочие плотские удовольствия. Бог им судья – я и сам не образец морали и благочестия, и совершенно не намерен наживать себе врагов в лице экипажа, мешая им развлекаться. Однако же меня терзает любопытство. Мне удалось выяснить, что на всём побережье местные празднуют каждое солнцестояние и равноденствие. В эти дни, совершенно очевидно, язычники проводят свои церемонии. Я намерен воспользоваться ближайшей датой – весеннее равноденствие меньше, чем через неделю, – чтобы подсмотреть один из таких обрядов. Мы как раз зайдём в порт к тому времени, и я незаметно прослежу за одним из своих «меченых» моряков.» Дэниэл в очередной раз подивился авантюрному складу ума дядюшки. Взглянув в окно, он увидел, что на улице уже совсем стемнело, но, поколебавшись, решил продолжить чтение. Рассказ дядюшки слишком раззадорил его любопытство. Однако следующая запись, датированная полутора неделями позже предыдущей, отличалась совсем иным тоном. Живой и лёгкой, чуть ироничной манеры дядюшки как не бывало. Всегда ровный и аккуратный почерк, хоть и остался узнаваемым, стал торопливым и рваным. Помарки и кляксы, которых он прежде никогда не допускал… Ощущалось, что эти строки писал человек в состоянии сильного душевного потрясения. «Я видел это. Мой план удался, но, возможно, лучше бы я его вовсе никогда не задумывал. Я видел то, что предпочёл бы не помнить, но забыть теперь не в силах. Я расскажу всё по порядку. Возможно, это поможет мне самому лучше уложить увиденное в голове. Возможно, меня перестанут мучать кошмары… Мы зашли в порт, как было запланировано, в день весеннего равноденствия. Последняя остановка у южных берегов перед возвращением домой. Моя последняя возможность увидеть ритуал местных. Тогда я ещё не знал, чему мне предстоит быть свидетелем… Команду отпустили на берег как обычно, кроме тех, кому выпало нести вахту. Я пошел с остальными, что не вызвало ни у кого подозрений – я часто так делал раньше. До темноты не происходило ничего заслуживающего упоминания – матросы поровну делили время между барами и борделями, а местные обращали на них мало внимания. Всё началось с наступлением темноты. Когда солнце скрылось за грядой на западе и долина погрузилась во мрак, послышался бой барабанов. Они выбивали свой медленный ритм где-то в скалах, словно зловещее подобие церковного колокола, созывающего паству на службу. Послушные этому зову, туземцы – и мои моряки вместе с ними – потянулись к ведущей в горы тропе. Незаметный среди других, я последовал за ними. Подъём почти в полной темноте, при свете одних южных звёзд, был непростым, но вскоре тут и там начали зажигаться факелы. Оглянувшись в какой-то момент, я увидел целое море их в долине внизу, словно отражение на земле звёздного неба. Подъём закончился у входа в пещеру. То была одна из тех пещер, что состоят из множества разного размера каверн, соединённых между собой. Мне не составило труда оставаться незамеченным внутри, даже несмотря на множество людей вокруг. Капище, ожидаемо, было устроено в самой большой из каверн. Люди стекались сюда с разных сторон, плотной толпой скапливаясь у стен. В центре оставалось свободное пространство, где стояли барабаны, на которых продолжали отбивать ритм, и испускавшие клубы дыма жаровни. Я узнал всё тот же излюбленный местными фимиам, чей вездесущий запах уже перестал замечать, привыкнув к нему. Здесь же дым был настолько густым, что от него кружилась голова и слезились глаза. Люди всё прибывали, но толпа оставалась неподвижна и молчалива. Слышался лишь размеренный бой барабанов. Внезапно ритм изменился, и в центр пещеры втолкнули троих матросов с нашего корабля. Я узнал их – ни у одного не было ещё злосчастной татуировки. Следом из толпы вышли несколько молодых туземцев – тоже без меток на шеях. Я понял, что буду сейчас лицезреть ритуал посвящения. Я протолкался в толпе поближе, чтобы лучше видеть то, что должно произойти. Дальнейшее снова и снова приходит ко мне в кошмарах. Каждую ночь, стоит мне только уснуть, память в мельчайших подробностях восстанавливает каждое мгновение увиденного ужаса. Иногда мне кажется, что я схожу с ума, или что тогда, во время обряда, галлюцинировал, надышавшись проклятого дыма. Что в неверном свете факелов мне просто всё померещилось. Но стоит мне заприметить метку на шее кого-то из членов экипажа, как перед глазами словно наяву предстаёт момент, когда языческий жрец наклоняет голову несчастного над жаровней. И оттуда, в клубах дыма, само будто сотканное из него, воспаряет существо, более всего похожее на полупрозрачную сколопендру. Как оно, отвратительно извиваясь, находит шею жертвы и впивается в её основание, а затем струйкой чёрного дыма втягивается внутрь, оставляя на коже пятно метки. Я не помню, как снова оказался на корабле. Помню, как бежал в ужасе, спотыкаясь в темноте и оскальзываясь на камнях. В памяти зияют пробелы… Знают ли они, что мне известно? Чем стали люди, которых я, как мне казалось, знал? Я как мог тщательно осмотрел себя, и нигде не нашел метки, но всё равно не могу спокойно спать. Меня преследует страх, что во сне одна из этих тварей подкрадётся ко мне. Не знаю, сколько ещё выдержу. В трюме полно ящиков с проклятой смолой. И невесть сколько ещё их на наших складах. Я с ужасом думаю о том, что мы годами привозили и распространяли этот яд. О том, сколько меченых моряков прошло за эти годы через нашу фирму и отправилось в мир. Сколько этих тварей скрывается под личиной людей. Я не знаю природы этих созданий, но она видится мне сверхъестественной. Надеюсь, что защитные знаки, показанные мне когда-то приятелем-оккультистом, помогут сберечь мои записи, и они в целости попадут в твои руки. Что бы со мной ни случилось, заклинаю тебя, Дэниэл, мой мальчик, помни и знай – они среди нас!» Эта запись была в дневнике последней. Ошарашенный, Дэниэл закрыл тетрадь и с мрачным выражением на лице покачал головой. Что ж, вот и ответ. Дядюшка был явно не в себе, когда писал это. Видимо, в припадке параноидального бреда он и наложил на себя руки. Поражало, как внезапно здравомыслие сменилось помешательством. Быть может, он ударился головой, карабкаясь по горам и не удержав равновесие? Или же просто надышался дымом этих благовоний? Но если эти испарения вредны, нельзя позволять Мэри и дальше дышать ими! Внезапно испугавшись за здоровье жены, Дэниэл поспешно засобирался домой. Быстро спустившись на первый этаж, он вдруг замер на нижней ступеньке – в офисе внизу кто-то был. Электрическое освещение было выключено, но на столе в углу горела керосиновая лампа. В её свете виднелся тёмный силуэт человека на стуле рядом. Человек пошевелился, наклонившись вперёд, и свет упал на его лицо. Прайс – узнал его Дэниэл и расслабился. – Вы сегодня ещё позднее обычного, – При свете лампы улыбка бухгалтера казалась кривоватой; отблески огня плясали в водянистых зрачках. – Что-то засиделся, – рассеянно ответив, Дэниэл ступил в помещение и сразу почувствовал знакомый запах фимиама. На секунду мелькнула мысль предупредить об опасности благовония, но слова сумасшедшего ему самому в этот момент показались слабым аргументом. – Не ожидал увидеть вас тут так поздно, – вместо этого сказал он. – Праздник, – непонятно объяснил Прайс. Всё ещё погружённый в свои мысли, Дэниэл прошел ко входу и, лишь открыв дверь, обернулся попрощаться. Слова так и не сказанными застыли у него на губах. Сквозняк от открытой двери сдул со стола какую-то бумажку, и Прайс нагнулся поднять её. Воротник его рубашки опустился ниже обычного, и на мгновение стала видна часть шеи, до того всегда скрытая под одеждой. На шее у бухгалтера едва можно было разглядеть небольшое, меньше мелкой монетки, пятно неправильной формы. Дэниэл выскочил на улицу с бешено колотящимся сердцем. Холодный ветер с залива и мелкие капли дождя остудили лицо и голову. «Глупости. Просто свет так упал. Или родинка, обычная родинка.» Дэниэл плотнее запахнул плащ и поглубже надвинул шляпу. Приближался конец сентября, и ночи становились всё холоднее. «Сентябрь, двадцатые числа… Осеннее равноденствие? Праздник?» Не успев додумать эту мысль, Дэниэл почувствовал на себе чей-то взгляд. Оглянувшись, заметил под фонарём на углу набережной фигуру Петтерсена. Тот отсалютовал зажжённой трубкой. Дэниэл механически кивнул в ответ, и тут ветер донёс до него запах дыма от трубки. Дым пах фимиамом. «У него тоже есть татуировка», – вспомнил он строки из дневника. По пути домой запах проклятого благовония мерещился ему из каждого окна, из каждой приоткрытой двери. Каждый случайный встречный, каждый силуэт за окном, казалось, провожали его внимательными взглядами. «Они среди нас!» – слова дяди эхом звучали в голове, в ритме крови бились в висках. Лишь у самого дома ему удалось немного успокоиться и угомонить рвущееся из груди сердце. Окна гостиной светились тёплым жёлтым светом – Мэри не спала, ждала его. От этой мысли привычно потеплело на душе, а собственные страхи показались вдруг иррациональными и глупыми. Облегчение смешалось со стыдом за минутную слабость, а нежная улыбка жены прогнала из мыслей остатки ночных теней, стоило только переступить порог. – Ты сегодня совсем поздно, – сказала она, даря поцелуй в щёку и помогая снять промокший плащ. – Ужин остыл. Подожди немного, я подогрею. – Спасибо, дорогая. Его Мэри была идеальна. Если и был намёк на укор в её словах, то высказанный столь мягко, что ему только и оставалось виновато улыбаться. С любовью проследив взглядом за её упорхнувшей на кухню фигуркой, он пошёл следом. В доме было тепло и пахло уютом: чистотой, свежей выпечкой и немного – фимиамом; у Мэри изредка ещё случались приступы головной боли. Гоня прочь дурные мысли, вновь навеянные раздражающей ноткой в смеси ароматов, он решил сосредоточиться на чём-то более приятном: – Ты испекла пирог? У нас какой-то повод? – Праздник же, – мимолётно улыбнулась она, склоняясь над плитой. – Праздник… Улыбка на лице Дэниэла поблекла. Жена убрала за ухо мешающую прядь, и он не мог оторвать взгляд от её тонкой лебединой шеи. Там, у самого основания, где прежде была лишь чистая белая кожа, виднелось пятнышко замысловатой формы – то ли звёздочка с кривыми лучами, то ли растопыривший лапки паучок. Мэри обернулась, и их глаза встретились – её, безмятежно спокойные, со слегка расширенными зрачками, и его, с заполняющим их ужасом. Её голос вдруг показался ему чужим: – Дэниэл?